Однако должен сказать, что за изумлением, которое я пережил, когда герцогиня Германтская пригласила меня на обед, меня постигло еще одно, совсем в другом роде. Первое, как мне казалось, скромней и вежливей было не скрывать, а наоборот, высказать всю свою радость и благодарность, даже с некоторым преувеличением, когда герцогиня Германтская, собираясь уехать на последний в этот вечер прием, сказала мне перед уходом, чуть не оправдываясь и опасаясь, вдруг я не знаю, кто она такая, и поэтому ее приглашение так меня удивило: «Вы же знаете, я тетка Сен-Лу, он вас очень любит, и вообще, мы уже встречались». Я ответил, что знаю, и добавил, что знаком также с господином де Шарлюсом, который «очень дружелюбно отнесся ко мне в Бальбеке и в Париже». Герцогиня Германтская, кажется, удивилась, и ее взор словно сверился еще раз с какой-то более давней страницей внутренней книги дневных записей. «Как, вы знакомы с Паламедом?» В устах герцогини это имя прозвучало очень нежно, потому что она, совершенно этого не замечая, запросто упоминала столь блестящего человека, приходившегося ей одновременно деверем и кузеном, с которым они вместе росли. И от имени «Паламед» серый туман, каким представлялась мне жизнь герцогини Германтской, словно озарился ясным светом долгих летних дней, когда она девочкой играла с ним в саду замка Германт. К тому же в тот давно ушедший период их жизни Ориана Германтская и ее кузен Паламед были совсем не такими, какими стали позже; г-н де Шарлюс, например, жил одним искусством, а впоследствии настолько от него отошел, что я был поражен, когда узнал, что это он расписал желтыми и черными ирисами огромный веер, который вот сейчас развернула герцогиня. Кроме того, она могла бы мне показать маленькую сонатину, которую он когда-то для нее сочинил. Я понятия не имел, что барон наделен всеми этими талантами; он никогда о них не упоминал. Вообще говоря, г-н де Шарлюс был не в восторге, что в семье его звали Паламедом. Можно было бы еще понять, если бы ему не нравилось, что его называли Меме. Эти дурацкие уменьшительные свидетельствуют о том, насколько аристократия глуха к собственной поэзии (как, впрочем, и иудеи: племянник леди Руфус Израэль, которого звали Моиз, то есть Моисей, в обществе был известен под кличкой Момо), а также насколько важным ей кажется притворяться, что все аристократическое не имеет для нее никакой ценности. Так вот, г-н де Шарлюс был в этом отношении гораздо больше наделен поэтическим воображением и не скрывал своей фамильной гордости. Но прозвище «Меме» он не любил по другой причине, ведь он и звучного имени «Паламед» тоже не любил. Истина была в том, что он твердо знал и ни на миг не забывал, что в его жилах течет королевская кровь, и ему бы хотелось, чтобы брат или невестка называли его «Шарлюс», подобно тому как королева Мария-Амалия или герцог Орлеанский называют своих сыновей, внуков, племянников и братьев: «Жуэнвиль», «Немур», «Шартр», «Париж».
— Какой скрытный этот Меме! — воскликнула герцогиня. — Мы давно ему о вас говорили, и он сказал, что будет очень рад с вами познакомиться, как будто первый раз о вас слышал. Согласитесь, что это забавно! И возможно, с моей стороны не слишком любезно говорить такое о девере, которого я обожаю и ценю за его редкие достоинства, но иногда он ведет себя так, будто у него не все дома.
Такие слова в отношении г-на де Шарлюса совершенно меня потрясли, и я подумал, что, быть может, этим полубезумием объясняется многое, например то, с каким восторгом он собирался предложить Блоку, чтобы тот поколотил свою мать. Я догадался, что у г-на де Шарлюса не все дома, не только по тому, чтó он говорил, но и по тому, как он это говорил. Г-н де Шарлюс был не вполне в своем уме. Когда мы впервые слышим адвоката или актера, нас поражает их тон, совсем не такой, как в обычном разговоре. Но когда мы замечаем, что всем вокруг это кажется в порядке вещей, то ничего не говорим ни другим, ни себе самим, а просто оцениваем масштаб их таланта. Самое большее, мы подумаем об актере «Комеди Франсез»: «Почему, воздев руки, он потом не роняет их сразу, а добрых десять минут опускает маленькими рывками, с перерывами?» — или о каком-нибудь Лабори[225]: «Зачем, едва открыв рот, он взял такой неожиданно горестный тон, ведь при этом он произносит самые обычные слова?». Но поскольку все вокруг воспринимают его интонации
