Но если на этом острове даже летом часто бывают туманы, каким же блаженством было бы увезти туда г-жу де Стермариа теперь, в конце осени, когда настали холода. И даже если бы дело было не только в погоде, стоявшей с воскресенья и затянувшей края, где обитало мое воображение, мутно-серой морской пеленой — точно так же, как в другие времена года, эти края становились благоуханными, лучезарными, итальянскими, — то и тогда надежда на то, что через несколько дней г-жа де Стермариа станет моей, помогла бы завесе тумана сто раз на дню развеяться над моим однообразно тоскливым воображением. Во всяком случае, мало того, что мгла, со вчерашнего дня нависавшая даже над Парижем, то и дело напоминала, откуда родом молодая женщина, которую я пригласил на обед, — ведь ближе к вечеру эта же муть того и гляди, еще больше сгустившись, затянет Булонский лес, особенно берега озера, и тогда Лебяжий остров станет немного похож на островок в Бретани с его морской туманной атмосферой, которая в моем представлении всегда окутывала, словно плащ, бледный силуэт г-жи де Стермариа. Конечно, в юности, в том возрасте, когда я совершал прогулки в сторону Мезеглиза, вожделение и вера придают женскому наряду нечто особенное, неизбывно своеобразное. Мы гоняемся за реальностью. Но она ускользает, и в конце концов замечаешь, что в итоге всех бесплодных попыток, которые заводили нас в пустоту, что-то всегда остается, и это именно то, что мы искали. Начинаешь вычленять, узнавать то, что любишь, пытаешься это раздобыть, пускаясь подчас на всякие уловки. И тогда, поскольку вера исчезла, нам остается видимость, означающая, что мы подменили веру добровольной иллюзией. Я прекрасно знал, что в получасе от дома не найду никакой Бретани. Но, гуляя в обнимку с г-жой де Стермариа по сумеречному острову вдоль кромки воды, я уподоблюсь человеку, который, не имея возможности проникнуть в монастырь, хотя бы одевает женщину монашкой, прежде чем ею овладеть.
Накануне условленной встречи у меня даже появилась надежда послушать с моей молодой спутницей, как плещут волны, потому что разразилась буря. Я как раз начал бриться, решив, что поеду на остров заказывать отдельный кабинет и выбирать меню для завтрашнего ужина (хотя в это время года на острове было безлюдно, а ресторан пустовал), как вдруг Франсуаза доложила о приходе Альбертины. Я распорядился ее впустить, мне было безразлично, что та, для которой в Бальбеке я не уставал прихорашиваться, из-за которой волновался и страдал не меньше, чем сейчас из-за г-жи де Стермариа, увидит меня с безобразным небритым подбородком. Важно было, чтобы завтра вечером г-же де Стермариа все понравилось. Поэтому я попросил Альбертину тут же поехать со мной на остров и помочь с меню. Удивительно, зачем мы вновь и вновь спешим отдать все, что у нас есть, без всякой надежды на будущее — ведь ту, которой все отдаешь, так быстро заменяет другая. В ответ на мою просьбу на розовом улыбчивом лице Альбертины под плоской шляпкой, низко надвинутой на глаза, изобразилось колебание. У нее, видимо, были другие планы, но, как бы то ни было, она с легкостью отказалась от них ради меня, чем меня порадовала, потому что мне было очень важно, чтобы со мной туда съездила девушка, разбирающаяся в хозяйстве и способная лучше меня заказать хороший обед.
Наверняка в Бальбеке она значила для меня нечто совсем другое. Но отношения с любимой женщиной, даже если они кажутся нам недостаточно теплыми и тесными, все равно привязывают нас к ней житейскими узами, которые переживут нашу любовь и даже память об этой любви. И тогда нам так же удивительно и так же весело вспоминать, порывшись в памяти, как звучало изначально для того, другого человека, каким ты был когда-то, имя этой женщины, теперь превратившейся для нас лишь в орудие и средство сближения с другими; вот так, бросив кучеру адрес, на бульвар Капуцинок или на Паромную улицу, и думая только о той, которую мы там увидим, мы спохватываемся, что когда-то это было название женского монастыря ордена капуцинов, располагавшегося там, или парома, курсировавшего через Сену[227].
