Правда, некоторые дамы из рода Германтов с первого раза писали вам «Мой дорогой друг», «Мой друг», причем это позволяли себе не обязательно самые скромные, но скорее те, что отличались легкомыслием и, живя в окружении венценосных особ, в своей гордыне верили, что все, от них исходящее, приносит радость, да притом были настолько избалованы, что, не торгуясь, рассыпали вокруг свои милости. Впрочем, Германты были так многочисленны, что даже простейшие ритуалы, например приветствия при знакомстве, оказывались у них весьма разнообразными — недаром же любой юный Германт, если у него имелась с маркизой Германтской общая прапрабабка при дворе Людовика XIII, за глаза величал ее «тетей-прародительницей». И каждая более или менее утонченная подгруппа вырабатывала свои правила, передававшиеся от родителей к детям, как рецепты укрепляющих снадобий и особые способы варки варенья. Так, у Робера Сен-Лу в ту секунду, когда он слышал ваше имя, рука непроизвольно протягивалась вперед, не сопровождаясь ни взглядом, ни кивком головы. Любой горемыка-разночинец, которого по какой-нибудь особой причине (что, впрочем, случалось довольно редко) представляли кому-нибудь подобному Сен-Лу, терялся в догадках, что означает это столь резкое и сведенное к минимуму приветствие, на свой лад истолковывая чисто бессознательный жест в попытках понять, чем он не угодил этому представителю или этой представительнице рода Германтов. И очень удивлялся, узнавая, что этот представитель или представительница успели написать письмо другу, который его им представил, где сообщали, что новый знакомый очень им понравился и они надеются видеть его опять. Но сложные и быстрые ужимки маркиза де Фьербуа (которые г-н де Шарлюс считал смехотворными) и размеренная, степенная поступь принца Германтского разительно отличались от автоматического жеста Сен-Лу. Впрочем, описать здесь всю хореографию Германтов немыслимо хотя бы из-за многочисленности участников этого кордебалета.
Кстати, в своей антипатии к герцогине Германтской Курвуазье могли утешаться хотя бы тем, что в юности она вызывала у них жалость, поскольку располагала весьма незначительным состоянием. Но, к сожалению, нешуточные богатства самих Курвуазье изначально, так сказать, заволакивала и скрывала от взоров туманная пелена, так как никто не понимал, в чем состоят эти богатства. И даже когда очень богатая девица Курвуазье выходила замуж за состоятельного молодого человека, всегда оказывалось, что у молодой четы нет своего дома в Париже и они «останавливаются» у родителей, а остаток года живут в провинции и вращаются в избранном, но унылом обществе. Сен-Лу, у которого за душой были сплошные долги, поражал Донсьер своими упряжками, а какой-нибудь весьма богатый Курвуазье ездил только в трамвае. И кстати, немало лет тому назад мадмуазель де Германт (Ориана), не имея сколько-нибудь существенного состояния, будоражила Париж своими туалетами больше, чем все Курвуазье вместе взятые. Даже ее скандальные речи служили своеобразной рекламой ее нарядам и прическе. Она посмела сказать российскому великому князю: «Ваше высочество, говорят, вы собираетесь убить Толстого?», причем было это на обеде, на который Курвуазье, имевших о Толстом самое смутное понятие, вообще не пригласили. О греческих авторах они знали немногим больше, судя по тому, что, когда вдовствующую герцогиню де Галлардон (свекровь принцессы де Галлардон, тогда юной девицы), которую за пять лет Ориана не удостоила ни одним визитом, спросили, по какой причине она не бывает у герцогини, та ответила: «Говорят, что в обществе она декламирует Аристотеля (она имела в виду Аристофана). Я у себя этого не потерплю!»
