В самом ли деле великий князь получил нагоняй от мадмуазель де Германт, неведомо, но этот случай передавался из уст в уста, из дома в дом, а заодно рассказывали о немыслимо элегантном туалете, в котором красовалась Ориана на том обеде. Но источник роскоши — не богатство, а расточительность, потому-то для Курвуазье роскошь оставалась недосягаема, хотя, конечно, расточительности хватает надольше, если она подкреплена богатством, позволяющим ей проявиться во всем блеске. Учитывая принципы, которые исповедовала не только Ориана, но и г-жа де Вильпаризи, — что благородное происхождение в счет не идет, что глупо носиться со своим высоким рангом, что не в деньгах счастье, а важны только ум, сердце и талант, — Курвуазье могли надеяться, что, следуя науке, усвоенной у маркизы, Ориана выйдет замуж за человека, не имеющего отношения к хорошему обществу, художника, уголовника, босяка, вольнодумца, и окончательно перейдет в категорию тех, кого Курвуазье называли «беспутными». Их надежды подкреплялись тем, что г-жа де Вильпаризи оказалась в тот момент в тягостном разладе с обществом (к ней тогда еще не вернулся никто из тех блестящих знакомых, которых я позже у нее встречал) и не скрывала глубокого отвращения к отвергавшему ее высшему свету. Даже над своим племянником принцем Германтским, с которым они поддерживали отношения, г-жа де Вильпаризи за глаза без конца издевалась за то, что он так трясется над своим высоким происхождением. Но когда Ориане настало время выходить замуж, на первый план выдвинулись не принципы, исповедуемые теткой и племянницей, а таинственный «семейный гений». Можно было подумать, что г-жа де Вильпаризи и Ориана отроду не рассуждали ни о чем, кроме рент и генеалогий, а вовсе не о литературных достоинствах и великодушии, и что маркиза уже несколько дней покоится в гробу — как это предстояло ей позже — в комбрейской церкви, где каждый член семьи, утратив индивидуальность и данное ему при рождении имя, оставался просто Германтом, о чем свидетельствовала одинокая пурпурная буква «Г» на необъятных черных драпировках, над которой красовалась герцогская корона: по воле семейного гения выбор интеллектуальной фрондерки и протестантки маркизы де Вильпаризи безошибочно пал на самого богатого и самого родовитого, самого завидного жениха Сен-Жерменского предместья, на старшего сына герцога Германтского, принца Делома, и в день свадьбы на протяжении двух часов г-жа де Вильпаризи принимала у себя всех знатных особ, тех, над кем смеялась, иногда даже при тех наиболее приближенных выходцах из буржуазии, которые тоже были приглашены, причем принц Делом даже сам завез им приглашение, хотя уже в следующем году решительно прервал с ними знакомство. В довершение несчастий семьи Курвуазье, сразу после свадьбы в доме у принцессы Делом вновь зазвучали идеи о том, что ценнее всего в обществе ум и талант. И заметим кстати, что в этом смысле взгляды Сен-Лу в те времена, когда он жил с Рашелью, встречался с друзьями Рашели, мечтал жениться на Рашели, хоть и внушали ужас всем родным, были все же куда честнее, чем взгляды барышень из рода Германтов, которые вообще преклонялись перед интеллектом и почти не сомневались в том, что все люди равны, но рано или поздно оказывалось, что если бы они исповедовали противоположные убеждения, то это бы ничего не изменило: в конце концов они все равно выходили замуж на какого-нибудь богатейшего герцога. Сен-Лу хотя бы поступал согласно своим теориям, из-за чего говорили, что он идет по дурной дорожке. С точки зрения морали Рашель, конечно, оставляла желать лучшего. Но не исключено, что г-жа де Марсант куда благосклоннее отнеслась бы к браку своего сына со столь же сомнительной особой, будь эта особа герцогиней или миллионершей.
