Возвращаясь к г-же Делом (которая вследствие кончины своего свекра вскоре стала герцогиней Германтской), вдобавок ко всем горестям семейства Курвуазье, теории юной принцессы, даром что не сходили у нее с языка, отнюдь не руководили ее поступками, так что эта ее, с позволения сказать, философия нисколько не вредила блистательному аристократизму салона Германтов. И конечно, все, кого герцогиня Германтская не принимала, воображали, будто это потому, что они недостаточно умны, а одна богатая американка, у которой никогда не было другой книги, кроме маленького старинного томика стихов Парни, выложенного на видном месте у нее в салоне для создания «атмосферы», так жаждала показать, насколько она ценит блестящий ум, что пожирала глазами герцогиню Германтскую всякий раз, когда та входила в Оперу. И конечно, герцогиня Германтская тоже не кривила душой, когда отличала кого-нибудь за его ум. Когда она говорила о какой-нибудь женщине, что она несомненно «очаровательна», или о мужчине, что он невероятно умен, ей казалось, что она готова их принимать у себя исключительно благодаря очарованию или уму, и гений Германтов в эту последнюю минуту уже не участвовал в решении; этот бдительный гений располагался гораздо глубже, у входа в те пространства, где Германты принимали решения, и не позволял им признать мужчину умным, а женщину очаровательной, если у них не было достоинств, которые могут теперь или позже сослужить им службу в светском обществе. В таких случаях о мужчине говорили, что он учен, как ходячая энциклопедия, или, наоборот, зауряден и отпускает плоские шуточки, а о женщине — что она миловидная, но страшно вульгарная или болтливая. Ну а люди, не занимающие положения в обществе, — какой ужас, это всё снобы. Г-н де Бреоте, чей замок соседствовал с Германтом, виделся только с особами королевской крови. Но он издевался над ними и мечтал провести всю жизнь в музеях. Однако герцогиня Германтская возмущалась, когда г-на де Бреоте называли снобом: «Бабаль сноб? Да вы с ума сошли, мой бедный друг, напротив, он терпеть не может блестящих людей, с ним никого невозможно познакомить. И даже у меня! Если я одновременно с ним приглашаю нового человека, он только и знает что брюзжать».
А все-таки Германты ценили ум несравнимо больше, чем Курвуазье. И подчас это оказывалось к лучшему: разница между Германтами и Курвуазье приносила иной раз прекрасные плоды. Например, герцогиня Германтская, вообще-то окутанная тайной, издали навевавшей мечты на многих поэтов, устроила праздник, уже упоминавшийся здесь, тот, что больше всех прочих увеселений понравился английскому королю, потому что ей достало ума и отваги пригласить, помимо всех, о ком уже было сказано, композитора Гастона Лемера и драматурга Гранмужена[277] — а Курвуазье никогда бы до такого не додумались, да и храбрости бы им на это не хватило. Но чаще интеллектуальность проявлялась в неприятии. Необходимый коэффициент интеллектуальности и обаяния был тем ниже, чем выше рангом была особа, желавшая, чтобы ее пригласила герцогиня Германтская, и падал до нуля, когда речь шла о главных венценосных персонах; зато чем ниже опускался уровень знатности, тем выше поднимался коэффициент. Например, у принцессы Пармской имелись кое-какие знакомые, иногда безобразные, скучные или глупые, но ее высочество принимала их, потому что знала их с детства, или потому что они были в родстве с такой-то герцогиней, или в дружбе с такой-то коронованной особой; так вот, для любого Курвуазье, чтобы пригласить к себе этих людей, хватало такой причины, как «его любит принцесса Пармская», «это сестра матери герцогини Арпажонской», «каждый год проводит по три месяца у испанской королевы», а герцогиня Германтская на приемах у принцессы Пармской вежливо здоровалась с ними хоть десять лет подряд, но никогда не позволяла им переступить свой порог, полагая, что и в человеческом смысле, и в материальном уродливая мебель, которую держат для заполнения пустоты и для подтверждения собственного богатства, способна бесповоротно испортить любой салон. Такой салон похож на сочинение, автор которого не умеет удержаться и не выказать лишний раз его основательность, блеск и доступность. Герцогиня Германтская справедливо считала, что краеугольный камень всякого «салона», как, впрочем, и книги, и дома, — это умение жертвовать.
