Нетрудно вообразить, в какой восторг привела Германтов, а также все их ближнее и дальнее окружение, «выходка» насчет Толстого, возмутившая Курвуазье. Вдовствующая графиня д’Аржанкур, урожденная Сенпор, принимавшая у себя всех без особого разбора, потому что считалась «синим чулком», даром что сын ее слыл ужасным снобом, пересказывала весь эпизод в обществе литераторов, приговаривая: «Ориана Германтская хитра как лиса, умна как бес, у нее бездна талантов, она рисует акварели, достойные великих художников, пишет стихи не хуже великих поэтов, и знаете, она из самой высокородной семьи, внучка мадмуазель де Монпансье и восемнадцатая Ориана Германтская в роду без единого мезальянса, это самый древний, самый безупречный род во Франции». И мнимые литераторы, полуинтеллектуалы, которых принимала г-жа д’Аржанкур, воображали себе Ориану Германтскую, с которой им никогда не доведется познакомиться лично, в облике принцессы Бадр аль-Будур[275] и не только готовы были умереть за нее, узнав, что такая высокородная особа столь высоко ценит Толстого, но и сами испытывали новый прилив любви к Толстому и решимости бороться с царизмом. Эти либеральные идеи уже вот-вот готовы были померкнуть у них в сердцах, они уже готовы были усомниться в их очаровании и почти не смели в них признаваться, как вдруг получили нежданную мощную поддержку от самой мадмуазель де Германт, то есть от девушки безусловно всеми признанной и восхитительной, зачесывавшей волосы гладко надо лбом (Курвуазье ни за что не согласились бы на такую прическу). Вот так некоторые вещи, приятные или неприятные, очень выигрывают в нашем мнении, получив поддержку людей, пользующихся у нас авторитетом. Например, у Курвуазье ритуалы уличной учтивости представляли собой особый кивок, сам по себе довольно некрасивый и не слишком учтивый, но такое приветствие считалось весьма утонченным, а потому все изгоняли с лица улыбку и изо всех сил воспроизводили эту холодную гимнастику. Все дамы из рода Германтов, в том числе и Ориана, знали этот ритуал лучше, чем кто бы то ни было, и тем не менее, заметив вас из кареты, тут же приветливо махали вам рукой, а в салоне, пока дамы Курвуазье воспроизводили заученный натянутый кивок, склонялись в легком подобии прелестного реверанса и протягивали вам руку по-дружески, пряча в синих глазах улыбку; и благодаря Германтам сразу оказывалось, что истинная элегантность не обязательно должна быть сухой и бессодержательной: на самом деле ее суть — это именно непосредственность, которая до сих пор всячески изгонялась, это неподдельное дружелюбие, приветливость и сердечность. Так люди, которых инстинктивно тянет к плохой музыке и банальным, но простеньким и приятным мелодиям, путем запутанных умозаключений побеждают в себе эту тягу и приобщаются к симфонической культуре. Но вот наконец им это удалось, они с полным правом восхищаются ослепительно красочной оркестровкой Рихарда Штрауса, и тут, к их радости, обнаруживается, что этот композитор со снисходительностью, достойной Обера, включает в свои произведения самые что ни на есть расхожие мотивы, и таким образом благодаря столь высокому авторитету все, что они любят, внезапно получает оправдание; отныне они, слушая «Саломею», без угрызений совести и с удвоенной благодарностью наслаждаются именно тем, что им запрещено было любить в «Бриллиантах короны»[276].
