В обычные дни (после ужина, очень раннего, за которым, по старинному обычаю, собиралось несколько гостей) салон принцессы Пармской открывался для обыкновенных посетителей и вообще для всей высшей знати, французской и иностранной. Прием проходил так: выйдя из столовой, принцесса усаживалась на диван перед большим круглым столом, беседовала с какими-нибудь двумя дамами из числа тех, что у нее ужинали, или просматривала иллюстрированный журнал, играла в карты (или, как принято при германском дворе, притворялась, будто играет), раскладывала пасьянс или выбирала в истинные или мнимые партнеры какую-нибудь важную персону. Часам к девяти двери в большую гостиную непрерывно то распахивались настежь, то затворялись, то опять отворялись, впуская гостей, которые, приспосабливаясь к приемным часам принцессы, поужинали наспех (а если они ужинали не дома, то сбежали из-за стола без кофе, говоря, что вернутся позже, рассчитывая заглянуть к принцессе только на минутку). А принцесса, поглощенная картами или беседой, притворялась, будто не видит новых гостей, и лишь когда они оказывались в двух шагах от нее, она грациозно вставала им навстречу, улыбаясь дамам доброй улыбкой. А дамы приседали перед ее высочеством в глубоком реверансе, едва не преклоняли колени, так что их губы оказывались вровень с прекрасной рукой принцессы, низко опущенной, которую они целовали. Но в этот миг принцесса, всякий раз как будто изумляясь протоколу, прекрасно ей известному, чуть не силой поднимала коленопреклоненную гостью, с несравненной лаской и благосклонностью, и целовала ее в обе щеки. Условием ласки и благосклонности, очевидно, было смирение, с которым гостья преклоняла колено. Да, безусловно, так — и, пожалуй, в обществе, основанном на равенстве, учтивость исчезнет, причем не из-за недостатка воспитания, как мы обычно думаем, а потому, что одни потеряют почтение к обаянию превосходства, которое, чтобы воздействовать на умы, должно оставаться воображаемым, а главное, потому, что другие разучатся быть учтивыми, ведь учтивость легко пестовать и щедро дарить окружающим, когда чувствуешь, что для них это драгоценный дар, но в мире, основанном на равенстве, она внезапно обращается в ничто, как все, не обеспеченное надежными ценностями. Но может быть, учтивость в новом обществе и не исчезнет, и мы иной раз слишком хотим верить, что условия, обеспечивающие нынешнее положение дел, заданы раз и навсегда. Самые светлые умы полагали, что у республики не может быть ни дипломатии, ни союзников и что крестьянство не поддержит отделения церкви от государства. В сущности, учтивость в обществе, основанном на равенстве, окажется не большим чудом, чем успех железных дорог и использование аэроплана в военном деле. И потом, даже если учтивость исчезнет, ничто не доказывает, что это будет несчастьем. И наконец, почему бы по мере того, как общество будет становиться все более демократичным, в нем не возникнуть новой, неявной иерархии? Это вполне вероятно. Папская власть изрядно выросла в политическом отношении с тех пор, как у папы больше нет ни государства, ни армии; в двадцатом веке соборы манят атеиста куда сильней, чем в семнадцатом верующего, а будь принцесса Пармская правительницей какой-нибудь страны, мне бы наверняка хотелось рассуждать о ней не больше, чем о президенте Французской республики, то есть совсем бы не хотелось.
Подняв с колен и поцеловав очередную облагодетельствованную гостью, принцесса вновь садилась, возвращалась к своему пасьянсу, и только если гостья была важной персоной, усаживала ее в кресло рядом с собой и затевала с ней короткий разговор.
Когда в салоне собиралось чересчур много народу, та фрейлина принцессы, которой поручено было следить за порядком, уводила завсегдатаев в просторный зал, примыкавший к салону; там висело множество портретов и красовались разные редкости, связанные с домом Бурбонов. В этих случаях гости, приближенные к принцессе, с удовольствием брали на себя роль чичероне и рассказывали интересные вещи, но у молодежи не хватало терпения их выслушивать: им любопытнее было глядеть на ныне живущих коронованных особ (а то и представиться им при посредстве одной из фрейлин), чем разглядывать старый хлам, принадлежавший усопшим государыням. Их слишком заботили знакомства, которые можно было завести, и приглашения, которые можно было раздобыть ненароком, так что, годами бывая в этом бесценном музее, в этом хранилище архивов монархии, они не знали ровным счетом ничего о собранных там сокровищах и только смутно помнили гигантские кактусы и пальмы, превращавшие это аристократическое святилище в подобие Пальмовой оранжереи Ботанического сада.
