Все же нужно признать, что при всей незначительности разговоров, которые велись у Германтов, в этом общении было нечто по-настоящему изысканное и остроумное. Любой официальный титул значил меньше, чем одобрение какого-нибудь любимчика Германтов, которого не удавалось к себе залучить самым могущественным министрам. Пускай в этом салоне навсегда почило множество интеллектуальных честолюбий и даже благородных порывов, — по крайней мере, из их праха произрос редчайший цветок истинной светскости. Разумеется, умные люди, такие как Сванн, считали себя выше людей заслуженных и достойных, которых они презирали, но герцогиня Германтская ценила превыше всего не ум, а ту, на ее взгляд, высшую, чарующую разновидность ума, возвышавшуюся до устной формы таланта, имя которой было остроумие. И когда, в свое время у Вердюренов, Сванн осуждал Бришо и Эльстира, одного считая педантом, другого невежей, несмотря на ученость одного и гений другого, это было ему подсказано остроумием Германтов. Он бы никогда не осмелился представить герцогине ни того, ни другого, заранее чувствуя, с каким видом она будет выслушивать тирады Бришо и болтовню Эльстира, поскольку по правилам остроумия Германтов вычурные и многословные речи, серьезные или шутливые, считались проявлением самой недопустимой глупости.
Что до прирожденных, наследственных Германтов, попадались среди них такие, кто не так полно растворялся в остроумии Германтов, как бывает, к примеру сказать, на литературных собраниях, где у всех одинаковый выговор, одинаковые выражения и, соответственно, одинаковые мысли, — но это, конечно, не означает, что в светских кругах больше оригинальности, препятствующей подражанию. Дело в том, что подражание требует не только неуклонного отсутствия оригинальности, но еще и некоторой тонкости слуха, позволяющей первым делом уловить то, чему будешь подражать. И вот у некоторых Германтов этот музыкальный слух начисто отсутствовал, так же как у Курвуазье.
