В качестве примера возьмем упражнение, которое тоже называется «подражанием», хотя уже немного в другом смысле (а у Германтов это называлось «передразниванием»): иной раз герцогиня Германтская передразнивала просто изумительно, но Курвуазье все равно так же неспособны были это оценить, как какие-нибудь кролики, а не люди, а все потому, что никогда раньше не замечали у особы, которую изображала герцогиня, свойственного ей выговора или изъяна речи. Когда герцогиня «подражала» герцогу Лиможскому, Курвуазье возражали: «Нет, нет! Он совсем не так разговаривает, я только вчера вечером обедала с ним у Бебет, он со мной говорил весь вечер, и совсем не так!», а тем временем более или менее культурные Германты восклицали: «Боже, Ориана воистину умора! Главное, она не просто ему подражает, но и становится на него похожа! Прямо как будто я его слышу. Ориана, еще немного герцога Лиможского!» И эти самые Германты (уж не говоря о наиболее выдающихся, тех, что, слушая, как герцогиня передразнивает герцога Лиможского, твердили в восторге: «Ах, как вы все в нем уловили!» или «как ты уловила!»), даже если сами они были вовсе не остроумны, по понятиям герцогини Германтской (и в этом она была права), они как-никак слушали остроты Орианы и передавали их дальше, а потому научились с грехом пополам подражать ее разговору и суждениям — тому, что Сванн прозвал ее манерой «выражения»[280], — так что в их речи проскальзывало нечто, с точки зрения Курвуазье, опасно напоминавшее остроумие Орианы, то есть то, что у них считалось остроумием Германтов. Для герцогини эти Германты были не только родней, но и почитателями, поэтому она, с презрением избегавшая остальных родственников в наказание за все злые выходки, которые претерпела от них в юности, этим избранным время от времени наносила визиты, обычно в теплое время года, в обществе герцога, когда выезжала вместе с ним. Такие визиты были событием. У принцессы д’Эпине, принимавшей гостей в просторной гостиной на первом этаже, учащалось биение сердца, как только она замечала издали, словно первые искры безвредного пожара или лазутчиков неожиданной захватнической армии, герцогиню в очаровательной шляпке, медленно, изогнув стан, пересекавшую двор и клонившую над головой зонтик, с которого струился летний аромат. «Смотри-ка, Ориана», — говорила она, и это звучало как окрик «слушайте все!», благоразумное предупреждение всем гостьям, чтобы они успели без паники эвакуироваться из гостиных. Половина посетительниц поднималась, не смея остаться. «Да нет, зачем? Полно, не уходите, мне еще не хотелось вас отпускать», — непринужденно и безмятежно говорила принцесса, разыгрывая из себя гранд-даму, но в голосе ее не слышалось искренности. «У вас, должно быть, свои разговоры…» — «Ах, вы в самом деле спешите? Ну что ж, я сама к вам приеду», — отвечала хозяйка дома тем, кого ей хотелось спровадить. Герцог и герцогиня любезно раскланивались с людьми, с которыми годами виделись, нисколько с ними не сближаясь, а те из скромности прощались с ними чуть слышно. Как только они удалялись, герцог со всей любезностью принимался о них расспрашивать, чтобы показать, как его интересуют люди, которых сам он у себя не принимает только по роковой случайности или из-за слабых нервов Орианы, которым вредны визиты. «Кто эта дамочка в розовой шляпке?» — «Кузен, вы видели ее много раз, это виконтесса де Тур, урожденная Ламарзель». — «Знаете, а ведь она хорошенькая и, кажется, умница, если бы не маленький изъян верхней губы, она была бы просто очаровательна. Виконт де Тур, если таковой имеется, парень не промах. Ориана, знаете, кого мне напомнили ее брови и волосы? Вашу кузину, Эдвиж де Линь». Герцогиня Германтская, которой становилось скучно, как только речь заходила о красоте другой женщины, не поддерживала этой темы. Она упускала из виду, что ее муж, стараясь выглядеть серьезнее своей жены, демонстрировал, что нисколько не пренебрегает людьми, которых не принимает у себя. «Постойте, — внезапно говорил он с нажимом, — вы произнесли фамилию Ламарзель. Помню, когда я был в Палате, там прозвучала одна выдающаяся речь… Ее произнес дядя той молодой особы, которую вы сейчас видели[281]. Ах, какое дарование… Нет, дружок, — говорил он виконтессе д’Эгремон, которую герцогиня Германтская терпеть не могла; эта дама вечно торчала у принцессы д’Эпине, охотно снисходила до роли субретки (зато, вернувшись к себе домой, колотила собственную субретку) и со своим застенчивым и унылым видом всегда задерживалась у принцессы д’Эпине во время герцогских посещений, помогала гостям снять пальто, старалась помочь, чем могла, из скромности предлагала, что посидит в соседней комнате. — «Не нужно чаю, поболтаем спокойно, мы люди простые, с нами можно без церемоний. Впрочем, — добавлял он, оборачиваясь к г-же д’Эпине, пока Эгремон краснела, обуреваемая усердием, смирением и амбициями, — мы к вам только на четверть часа». Эти четверть часа целиком уходили на пересказ остроумных словечек, которые герцогиня произнесла за неделю; сама бы она, конечно, не стала их цитировать, а герцог искуснейшим образом притворялся, что смакует их, припоминая случаи, по которым они были сказаны, и таким образом вынуждал жену их повторить, будто нехотя.
