Верховные шаманы предпочитали спрятать своих детей, отсылали их далеко — в те уютные демократические страны, которые уже давно совершили обряд поедания человеческого мяса и теперь могли скармливать свободе чужих детей.
— Ничего, — цедил заключенный Оврагов, — и без Шеллинга разберемся. Вы, хохлы, допрыгаетесь. Доскачетесь. Я-то здесь сдохну. Но у меня брат есть. Он там, на Донбассе.
— У вас брат тоже есть? — заинтересовался Роман Кириллович. Про своего собственного брата Роман Кириллович Рихтер вспоминать не любил; но вот сегодня вспомнил. Но неожиданно подумал — у тяжело больных бывают такие озарения, — что его собственный брат может приехать в Москву. — У вас есть брат?
— Есть у меня брат. Полковник. — Вор выговорил эти слова с последней гордостью человека, которому есть за что умирать. — Вы еще все про него услышите. Вы еще вздрогнете, суки.
И точно. Услышали. Прошел день — и заключенных, в том числе больных, вывели во внутренний двор тюрьмы, построили в каре. Романа Кирилловича вывели под руки конвойные, затем поместили между Лядвой и Овраговым.
В центр каре вышел человек в полевой форме, высокий, с прямой спиной. Человек этот стоял спиной к Роману Кирилловичу, к тому же Роман Кириллович был настолько слаб, что слушал и смотрел через силу, глаза больного профессора поминутно закрывались.
Человек в форме говорил:
— Вы все преступники. Вычеркнуты из общества. Виноваты перед Родиной. Кто под следствием. Кто-то ждет отправки на зону. Обращаюсь в основном к тем парням, которые получили долгий срок. Предлагаю искупить вину. Я здесь вербую бойцов. Почти наверняка убьют. Это не учения. Расход боеприпасов вдвое больше, чем при Сталинграде. Тяжелее, чем под Сталинградом. Отступать нельзя. За дезертирство — расстрел. Второй грех: наркотики. Расстрел на месте. Третий грех: мародерство. Насилие, сексуальные контакты с флорой и фауной — расстрел. Мне нужны только штурмовики. Только те, кто пойдет до конца, будет резать и убивать. Короткое собеседование. И в грузовик — вперед. Убитых хороним около часовни. Героев хороним на аллее героев. Через полгода выходите на свободу. Время на раздумье — пять минут.
Они сошли с ума, думал Роман Кириллович, вербуют убийц. Что творится с моей Россией?
— Слышал, слышал? — восторженно шептал обвиненный в крупных хищениях Варлам Оврагов. — Ты все понял? Вот он, мой брат!
Изгнанный из рая Паша Пешков скитался по зимней Москве, и его злая обида давно сменилась на обычное чувство меланхолического одиночества, лишенное ревности и ненависти. У бедняков вообще нет ненависти: сильные романтические эмоции — привилегия мелких буржуа. Бедняк просто беден; редкий Иов сохранил веру и возможность диалога с Богом; даже и желания говорить с Богом нет. Большинство иовов просто живет: жить изо дня в день — это довольно тяжелый труд, если вдуматься. Требуется питаться, спать, греться и дышать, а возможность удовлетворить сразу все потребности (согласимся, что количество желаний зашкаливает) общество предоставляет лишь избранным. Одиночество и нищета везде одинаковы, что бы ни твердили о культурных различиях, а дохнут от голода с удручающим однообразием. В Париже одиночество гнетет перспективами стандартно уютных буржуйских домов; в Лондоне одиночество заводит в трущобы, где люди всех цветов радуги предлагают грязные проделки; в Москве одиночество сперва ведет на ночлег к школьным приятелям, потом к собутыльникам, потом на вокзалы; но везде заканчивается одинаково — приводит к бандитам. Иных вариантов не предусмотрено. Во всех культурных столицах (неважно, в империи ты или в республике) одинокий бедняк попадает в дурную компанию.
Паша Пешков тоже попал в дурную компанию.
Автор, стараясь глядеть на своих героев со стороны, не всегда в силах скрыть свое отношение к персонажам. Впрочем, даже главные герои этой хроники подчас высказывают мысли, не совпадающие с мыслями самого автора. Что делать, приходится фиксировать эти вопиющие неточности. Однако автор не исключает и того, что герои были правы, а ошибается он сам, выставляя персонажа нелепым или смешным. Так ли слаб был Паша Пешков, или его видимая слабость была проявлением цельного характера, не всегда поддающаяся однозначному определению?
Первую неделю отверженный от теплого дома Наталии Мамоновой пытался найти угол у родни — и мерз на вокзалах, получив отказ. У всех имеются дальние родственники, которых мы никогда не навещаем, но в минуты опасности надеемся на приют.
— В армию добровольцем запишись, — сказала одна родственница. — Там накормят.
Паша Пешков спустился с восьмого этажа по щербатой лестнице (лифт не работал), сел в расстройстве на лавочку; быстро замерз, встал, повлекся дальше.
Вторая тетка поставила на стол коробку, полную вырезок из газет.
— Любуйся.
