В уютной зале с креслами и картинами сервируется стол с шампанским в высоких бокалах и сухим хересом в маленьких рюмках. В этом зале проходит встреча духовенства перед главным событием — перед таинством евхаристии. Это своего рода ризница. Шелестя широкими черными крыльями мантий, дефилируют ученые вороны по мягким коврам, они принимают из рук сомелье высокие пенные бокалы, обмениваются репликами с коллегами, знакомятся. Попутно выясняется порядок посадки за стол: кто займет какое место — на сей счет правила строгие: лист составляют заранее. Большинство ученых воронов знакомы друг с другом, но колледж на всякую трапезу приглашает гостей, и гостям дано время представиться. Здесь, в этой ризнице, перед выходом на главную сцену — к алтарю, среди духовенства еще возможны разговоры относительно личные: допустимо осведомиться о здоровье собеседника, выслушать положенный ответ: мол, все превосходно; здесь можно навести справки о планах коллеги на лето, разрешено даже поинтересоваться, чем занимается ваш собеседник. Что если он пишет книгу? Ну, например о кинематографе времен Муссолини. Полагается значительно ахнуть, высказать интерес; хотя каждому безразлично, чем именно занимается его коллега. Разумеется, общение за шампанским следует вести деликатно, с должным тактом: негромкое слово — глоток шампанского — рассеянный взгляд в сторону.
Позже, когда духовенство воздвигнется на пресвитерии, личные разговоры станут уже неуместны — все будет сосредоточено на таинстве евхаристии.
Марк Рихтер, коего профессор Медный сопроводил до самых дверей в ризницу и пропустил внутрь впереди себя, был, как и прочие, облачен в черную мантию; вкупе с седой бородой облик беглого профессора-расстриги соответствовал принятым в университете канонам; догадаться о том, что Рихтеру уже не положено принимать участие в евхаристии, было невозможно; из не посвященных в интригу такая мысль не пришла бы никому в голову.
Первым, кого Рихтер увидел, первым, кто подал ему бокал шампанского, кто удостоверил его полноправную принадлежность к ученым воронам, был сам настоятель собора — мастер колледжа, адмирал сэр Джошуа Черч.
Адмирал подал Рихтеру пенный бокал и сказал флотским баритоном, смягченным воспитанием:
— Выглядите превосходно. Классический fellow нашего дорогого Камберленд-колледжа. Не поспешили со своим решением? Что касается меня, то я свое решение о вашем отчислении отозвал. Мы, флотские люди, спешим; привычка! Порой решения принимаешь в ходе боя, размышлять некогда. Но плох тот командир, который не умеет пересмотреть решение.
Рихтер не сразу нашелся что сказать в ответ.
Подумав, сказал:
— А как пересмотреть решение после боя? Когда уже всех убили?
Адмирал покровительственно улыбнулся штатскому невежде.
— Ну, уж прямо всех. Всех никогда не убивают. Больше оптимизма!
И адмирал салютовал бокалом.
— Вы — член братства. Мы все здесь одна семья — fellowship. Неужели вы, Марк, настолько горды, что не захотите поделиться с нами, с товарищами, своей бедой?
И Марк Рихтер ответил, что ценит заботу адмирала.
— К чему вам увольнение? Переведем вас в годовой отпуск, только и всего. Вопрос решается элементарно. За год решите дела в Москве и вернетесь в семью. В нашу общую семью.
Когда адмирал произнес слово «семья», Рихтер решил, что мастер говорит про его жену и детей. Нет, речь шла о собрании ученых воронов.
— Итак, когда у вас намечается следующий сабатикал?
Словом «сабатикал» называется свободный от занятий год, который предоставляется профессору Оксфордского университета каждые семь лет. Словно Господь, утомившись от трудов по отделению света от тьмы, ученый ворон в этот седьмой год может не посещать занятий, а предается личным свершениям.
Sabbatical у Рихтера был ровно год назад, в позапрошлом году. Тогда они с Наталией улетели в Брюссель, где состоялся обед, посвященный средневековому собранию музея. Рихтер читал в Брюсселе доклад о «Страшном суде» Ханса Мемлинга, связав картину с концепцией фламандского схоласта Иоганна Рейсбрука, изложенной в «Одеянии духовного брака».
Рихтеру было важно понять, в каком виде человек воскресает после греховной жизни: носит ли его телесное обличие после воскрешения следы болезней и грехов, исказивших тело при жизни.
За месяц до этого доклада Наталия Мамонова летала в тот же самый Брюссель на выставку акварелей Феликса Клапана, принявшего участие со своими пастельными пейзажами в групповой выставке акварелистов. Она провела с Клапаном в Брюсселе неделю, с Рихтером в том же городе — пять дней; тщательно избегала того, чтобы обнаружить знание достопримечательностей.
Вспоминать про сабатикал было неприятно.
— Был у меня сабатикал год назад, — сказал Рихтер, — на следующий свободный год могу рассчитывать нескоро.
— Уверен, вопрос решаемый. Проведем собрание fellows, обсудим ситуацию. Команда дружная, fellows помогут найти выход. Как считаете, Медный?
— Какие сомнения? — Медный искренне изумился вопросу.
Медный аккуратно всплеснул руками: столь очевидные вещи надо ли обсуждать?
Следующая фраза адмирала поразила еще больше.
