Рассказывают, что люди перед арестом находятся в состоянии повышенной ажитации, пугаются любого звука. Роман Кириллович не знал за собой вины, по просьбе музея обосновывал мысль, будто современное искусство есть мост в будущее — к единству демократического человечества. Заявление ни к чему не обязывало, но предчувствие беды сверлило мозг. Вина, если вдуматься, была: ведь Роман Кириллович не любил авангард, а музеи по стране множились, количество квадратиков росло. И, глядя сквозь холодное стекло на чахлые тополя, старик думал: я солгал, а за ложь надо платить.
Концепция культурного строительства изменилась в одно мгновение.
Полканов заявил Казило, что кластер современного искусства следует свернуть. Время военное. Завтра — война.
— Свернуть проект? — кресло директора музея, столь часто мелькавшее в мечтах Казило, подернулось туманом. — А глобальная демократия?
— Отменяется. — Полканов махнул рукой, перечеркивая глобальную цивилизацию. Всем делиться с куратором невозможно. Полканов сообщал решения, Казило исполнял. — Западные моды надоели. На повестке дня — патриотизм.
Предвоенное время меняло установки: в задачу куратора Казило входило подготовить Романа Кирилловича к мысли, что старика решено объявить иноагентом, пособником врага и расхитителем миллионов. Да-да, имеется неприятная подробность: были произведены закупки авангардного искусства — растрачены бюджетные средства. Подсудимому следовало на процессе вести себя с достоинством, не наговаривать лишнего на коллег, ждать досрочного освобождения. Казило жал кнопку дверного звонка и готовил скорбную речь.
И, пока Казило прислушивался к шаркающим шагам в прихожей, пока архитектор Расторгуев тихо и безжалостно объяснял Прыщовой, что на размышление осталось три дня, а потом «сами знаете», в это самое время Михаил Шпильман вел задушевный разговор с Рафаэлой Сигизмундовной Стацинской.
— Каждый месяц, — вот в календаре отмечено, видите? — каждый месяц приношу вам арендную плату! Какие претензии, Рафаэла Сигизмундовна?
— Всего тысячу, — нудела старуха, — тысячу всего! А я слышала, трехкомнатную квартиру сдают за две тысячи! А здесь три дома! Пятиэтажных!
— Вы неправы, — терпеливо говорил Шпильман. — Знаете ли вы, каким рискам я подвергаюсь? Хожу по острию ножа. Собственность в Латвии российским гражданам иметь нельзя. Ваша доверенность на управление — это, Рафаэла Симгизмундовна, мой приговор! Путевка в один конец в Сибирь. Но иду на риск. Каждому жильцу в ваших домах заношу подарки. Чтобы молчал. А районные власти? А городские? Вы знаете, сколько мэр Риги берет? Имейте в виду, я своих личных расходов не считаю…
И Михаил Шпильман с карандашом в руках показывал ошеломленной старухе Стацинской, как от пятнадцати ежемесячных тысяч остается одна.
— Но если не нравится, извольте! — голос Шпильмана дрогнул. — Отныне занимайтесь вашей недвижимостью сами! Сами поезжайте в Ригу! Да! Сами вступайте в диалог с мэром! Сами идите под суд!
И Рафаэла Сигизмундовна закрывала лицо руками. Всем страшно имперского суда.
Казило же заготовил отличную реплику, чтобы приветствовать профессора:
— Здравствуйте, узник совести!
Мария Рихтер шла по чужому городу и не плакала.
Тонкая, высокая, тощая; по-английски есть слово skinny, что по-русски можно перевести как «кожа да кости», но чаще в России про таких женщин говорят «костлявая». Она и была костлявой, с торчащими ключицами, острыми локтями, крупными скулами, обтянутыми бескровной кожей. Среди крестьянских баб встречаются такие, жилистые, плоские, с тяжелыми костями. Мужичка. Так она сама назвала себя в первую ночь, которую они провели с Марком Рихтером. Когда разделась и легла рядом, и он увидел ее длинное тощее тело с выпирающими ключицами и худыми бедрами, она сама про себя сказала: «Костлявая. Мужичка». Тогда он сказал, что Мария самая красивая женщина, и она ничего ему не ответила, но подумала, что врать стыдно.
