Как же так вышло, что неприметный, тихий как тень человек с невыразительным лицом («знаете, они в органы всегда выбирают людей, у которых лица не запоминаются») стал главным в стране победившего капитализма? Именно в глухие путинские годы, когда плоское восточное лицо российского тирана стало появляться на обложках западных журналов (мол, новый лидер мира явился) — на баррикадах Фронды и на киевском Майдане возникли иные лица, запоминающиеся, рельефно-полные. Кто забудет роскошное лицо публициста Зыкова, резкие черты Джабраила Тохтамышева, утонченный профиль Владика Цепеша? Это вам не блеклые физиономии домохозяек, не пропитые хари провинциальных мужичков. Им, несмышленым, свободу дали, а они?
Было время, когда большевики мечтали о перманентной красной революции, организованной ради пролетариата. Но этой коммунистической авантюре сбыться было не суждено. Напротив того, перманентная оранжевая революция, направленная против косного пролетариата, ширилась цепной реакцией праведного гнева.
Уж если внутри России было две страны, то Украина с Россией ощутили себя двумя разными мирами. В каждой новой территории, которую охватывал оранжевый пламень свободы, революция приобретала характер национальной борьбы. Идея Сен-Жерменского предместья Москвы: «в бедах державы виноват косный русский народ» — нашла яростных адептов на Украине.
В Москве протесты сами собой увяли — и лучшие из московских оппозиционных ораторов: и Зыков, и Цепеш, и Тохтамышев, устремились из бесперспективной Москвы на перспективный Майдан. Там, по выражению оратора Зыкова, «раскачивали лодку», взывали к сознательным украинцам, объясняя им, как случилось, что неграмотное русское население попало под власть кремлевского паука.
Как не упомянуть легендарного куратора современного искусства Грищенко, непременного участника Майдана, вещавшего с импровизированных трибун. Убедительно-звонкий, с тугими ляжками, обтянутыми желтыми рейтузами, этот герой сопротивления освещал собой всякое собрание. Непосредственно в боях куратор Грищенко участия не принимал, он был по натуре трибун, не инсургент. Рассказывал о первичности украинского искусства по отношению к русскому, объяснял, почему пробил час последней битвы с русским варварством. Грищенко рассказывал об этом во всех просвещенных столицах мира. С ним, плечо к плечу, стояла героиня дебатов на Майдане рыжеволосая Лилиана Близнюк.
— Обрести свою судьбу!
— Первородство — наше по праву!
Голос Грищенко лился из громкоговорителей, подбадривая толпу. Поднять, расшевелить, раскачать! Баритон Грищенко вальяжно растекался над Майданом, и ему вторил прогрессивный тенор Зыкова и ехидный фальцет социолога Цепеша.
И толпа ревела:
— Кто не скачет, тот москаль! Даешь Европу!
И московские интеллектуалы, рискуя свободой, звали к тому же:
— За честные выборы! Долой тирана!
Так кричали всегда, освобождаясь от царя, от коммунистов, от русской толпы. О, только дайте быть европейцами! Даешь Европу! В сущности, так говорил и Петр Первый, и Горбачев.
— О русском народе скорбеть удобно, когда живешь в Оксфорде, — говорил старший брат, — и осуждать петровский выбор России — удобно. Ах, народ обидели. Не прислушались. Заставляют быть европейцами. Зачем тебе там, в Британии, петровская реформа? Зачем тебе Горбачев? Это нам здесь они нужны. Народ? Вот, погляди в окно! — И Роман Кириллович показывал за оконное стекло.
Мимо заведения «У Марио» тянулись ко входу в метро унылые люди с лицами, лишенными отпечатков высшего образования.
— Мы живем с ними вместе, в одной стране. Но разве мы — один народ? Они не хотят идти в Европу, ты прав. Ты знаешь, какой процент алкоголиков, насильников, воров и убийц в России? Ты знаешь, что народ спивается и вымирает? Ты хочешь, чтобы мы (фрондеры, как ты выражаешься) служили не принцам капитала — а народу-уголовнику, который выбрал офицера госбезопасности?
— Я хочу, чтобы наши знания не превратили нас в секретарей при корпорациях. Потому что однажды эти корпорации прикажут нам написать докладную записку, почему народ надо пустить на пушечное мясо.
— Ты, кажется, считаешь себя моральным человеком. Ты, эгоист, считаешь себя вправе судить? Ты уверен, что в твоем прошлом нет грязи и греха?
Разговор становился все грубее и непристойнее, а когда доходило до помощи родителям и пакетов картошки, то и вовсе делался непереносим.
В такую минуту Роман Кириллович и сказал младшему брату: «Когда я умру, на мои похороны прошу не приходить».
С тех пор прошло более десяти лет. И боль жила в обоих братьях.
И Марк Рихтер лежал без сна рядом со своей худой женой и думал о брате, о матери и ее словах «вы мои два крыла», об отце, который воспитал их обоих, о деревянных крестах на Востряковском кладбище. Марк Рихтер постоянно видел перед собой лицо брата, и ничего кроме стыда не чувствовал. Вспоминал, как Ромка спасал его, мальчишку, от дворовой шпаны. Вспоминал, как старший брат идет сквозь гримасничающую шпану, чтобы отбить младшего, протягивает руку, чтобы вывести младшего брата из плотного кольца обидчиков.
— Он всегда спасал меня, всегда.
