— Ну-у-у, — протянул Варфоламеев, набычив умную свою большую голову, исподлобья изучая Романа Кирилловича, — это все интересно. И как нам империю в мире удержать? Если ее никто не хочет? Американцам можно империю, а нам нельзя.
— Расслоилось общество, Андрей Андреевич. Трагически расслоилось на демократов и государственников.
— Неужели прямо расслоилось?
— Оппозиция! Демонстрации! Люди отстаивают право на честное мнение!
— Ну-у-у, — протрубил Варфоламеев. Он тянул свое «ну-у-у», вынуждая собеседника вслушиваться и ждать важного слова. — Пусть оппозиция будет. Так считаю. Меня лично оппозиция и не беспокоит вовсе. Согласитесь, удобно иметь оппозицию, которая ничего сделать не может, а главное, не собирается.
— И вы поддерживаете оппозицию? — спросил Роман Кириллович, изумившись.
— Ну, где я — и где оппозиция. Меня другое беспокоит: наша земля многим нравится, а защищать некому.
— Я защищаю не территории, а моральные принципы. Для меня идеалы европейского Просвещения остаются первостепенными, — сказал Роман Кириллович, волнуясь. — Вопрос в том, как обеспечить становление свободной — но в правовом понимании этого слова — личности в России. Вопрос в том, какая оппозиция. Свобода есть оппозиция вольнице, гуляй-полю. Я опасаюсь, что раскол между государством и оппозицией ведет Россию в хаос.
Роман Кириллович понимал, что разговор это важный, способный изменить жизнь.
Тем временем Варфоламеев налил себе полный стакан дорогого вина (бутылку выбирал придирчиво, Роман Кириллович даже в меню не стал заглядывать, понимал, что такая бутылка стоит немало), отхлебнул. Одобрил, сделал еще глоток.
— А что, мыслители имеются? — осведомился крупный человек. — Есть теории?
— Если вы имеете в виду общечеловеческую концепцию… Полагаю, надо российскую имперскую идею возродить и объяснить всем, что только так и можно войти в Европу. Вот, кстати, журнал с моей статьей.
— Редко журналы листаю, — сказал Варфоламеев, не притронувшись к печатной продукции. — Если вечер свободный, в оперу иду.
— В оперу? — Роман Кириллович опешил. — В какую? Здесь, в Москве?
— Ну-у-у. Сейчас к нам лучшие коллективы приезжают. Но люблю и Ла Скалу. В Берлине тоже программа хорошая.
Генерал госбезопасности? Или глава корпорации? Роман Кириллович был впечатлен несокрушимым спокойствием Варфоламеева.
— Теперь журналы не нужны, — сказал Варфоламеев. — Читать некому. Мысли, конечно, нужны. Если есть.
И тут Роман Кириллович решился поделиться с важным человеком тем, что его действительно мучало.
— В том-то и дело, что нет мыслей никаких! Ерундой занимаюсь! Знаете, как Александр Блок говорил: «Почему нам платят за то, чтобы мы не делали то, что умеем делать?» Вот в чем ужас, Андрей Андреевич!
— Ну-у-у. Это всегда так в России. Надежней. А что с вами стряслось?
И Роман Кириллович поведал, что его пригласили заведовать каким-то дурацким музеем авангарда. По всем регионам вновь отстроенной империи возникали музеи авангарда, некогда запрещенного советской властью, а сегодня ценимого как никакое иное достижение российской культуры. Надо объяснить миру, почему этот столь высоко ценимый беспредметный авангард родился в российской культуре. Есть ли в беспредметной абстракции предметность культурного ядра? Что есть авангард — социалистическое это искусство? А почему его тогда капиталисты скупают? Ницшеанская ли в нем воля к власти? Или продолжение философии народников?
Роман Кириллович оглянулся на своих коллег, приглашая участвовать в дискуссии, но энтузиазма не обнаружил, сидели сгорбившись над тарелками.
— Любопытно, как отнесся бы, скажем, Чернышевский, просветитель и пророк, опирающийся на гегелевскую эстетику, к вопиюще антигегелевской стилистике авангарда? — громко спросил старый ученый. — Коль скоро это новое искусство служит сплочению масс, возможно, одобрил бы? Славянофильство ли это? Или, коль скоро Запад оценил авангард, эта беспредметность — новый извод западничества?
Варфоламеев слушал, посмеиваясь.
— Ну-у-у. Приспособили вас к афере. Сочувствую. Вина себе подливайте. Вы, профессор, что, бургундское не уважаете? Тосканского заказать?
— Не пью я. Вот, на старости лет стал участником молодежных забав!
— Мода такая — деньги через мазню отмывать.
Варфоламеев ел, пил и разговаривал.
Неприятная правда заключалась в том, что мысли Романа Кирилловича были никому неинтересны. А здесь, в ресторане «Порфир», слушатель попался. И какой!
И Роман Кириллович ринулся в пучину анализа.
Западники конца ХХ века приватизировали заводы, построенные славянофилами середины ХХ века, на том основании, что славянофилы отобрали собственность у западников в начале ХХ века. Коммунистов, разумеется, можно обозвать наследниками славянофилов, раз они обрекли Россию на особый путь развития, отличный от буржуазного Запада. Но, с другой стороны, Карл Маркс славянофилом отнюдь не был, даже славянство он не жаловал, а российское самодержавие упирало на православие и народность. Коммунизм — учение интернационалистическое, привязать к славянофильству не удастся.
— Все запутано, Андрей Андреевич!
