В те дни стали выходить нежданные законы касательно операций в валюте. Странность законов заключалась в том, что еще вчера спекуляции считались достижением, а тут вдруг перестали таковым быть. Поскольку сути законов Стацинская не понимала, ее вопрос о валюте прозвучал недостоверно, цитатой из нэповских времен.
Должностное лицо на вопрос не ответило, чем ввергло Стацинскую в еще больший ужас. И зачем только она про валюту заговорила? У самой в серванте шкатулка с долларами.
Неужели Роман Кириллович иноагент?
В те дни в России уже ввели этот термин, воскрешающий подзабытое слово «враг народа». Слово «иноагент» великолепно сочеталось с термином «геополитика», но чуть хуже подходило к заклинанию «свобода». Впрочем, что именно значит термин «иноагент», толком никто не мог сказать: то ли человек отстаивает интересы враждебного государства, то ли человеку перечисляют средства из-за границы, то ли он просто шпион.
— Значит, Роман Кириллович — иноагент? Дожили! — Рафаэла Сигизмундовна успела проснуться, собралась с мыслями, и возмущение получилось натуральным. — Правда выясняется! Вот так живешь и не знаешь. А у тебя за стенкой иноагент!
— Успокойтесь, Рафаэла Сигизмундовна, — сказал Роман Кириллович. — Я не иноагент. И не шпион.
— Так у вас же брат за границей! Зачем же вы правды следствию не говорите? Брат родной у него в Англии проживает! Брат его информацией и снабжает.
Роман Кириллович не счел нужным отвечать.
— Страна в опасности, все должны быть бдительными. А тут брат в Англии.
Роман Кириллович молчал.
Ответила старуха Прыщова:
— Сама ты иноагент. Ишь, прыткая. Завела себе хоромы в Ливии, думаешь, никто не знает?
— Какие хоромы? — Стацинская помертвела.
— В Ливии твоей. Богачка. В Ливии виллы отгрохала, а на честного человека напраслину возводит. У ней ливийских тугриков полный сервант.
По сказочному везению Стацинской неграмотная Прыщова, подслушав соседские разговоры, приняла Латвию за Ливию, и прозвучало обвинение столь дико, что никто из людей в форме не отреагировал.
— В Ливии, значит, будешь отсиживаться? Ни и катись к себе в Ливию, никто здесь плакать не станет.
Прыщова продолжала, не стараясь даже понизить голос:
— Ты, Роман Кириллович, смотри за ними в оба. Наркотики сейчас тебе подложат. Или доллары.
— Гражданка, вы что себе позволяете? — вот на эту реплику должностные лица отреагировали немедленно.
— А что такого я сказала? — Прыщова глядела на следователя совершенно без испуга, но как человек, привыкший к публичному скандалу. — Арестовать хочешь? Валяй, крути руки. Я у себя в стране живу. В Ливии особняки не строила. А ты откедова приехал, не знаю. Монгол что ли? Ко мне тут ходит один такой, жилплощадь оттягать хочет. Знаю я вас. — И старуха добавила, адресуясь уже к Роману Кирилловичу: — А ты с ними в разговоры не вступай. Еще чего спросонья ляпнешь. Молчи, и все.
— Разберутся без вас, — сказал полицейский.
Двадцатый век воплощал в жизнь теории века девятнадцатого, но получилось скверно.
Догадка озарила умы: девятнадцатый век обманул — дурную теорию подсунул! Вот почему случились мировые войны и революции: девятнадцатый век поставил неверный диагноз, и все лечение мира вышло неудачным. Тогда новый двадцать первый век решил отомстить девятнадцатому веку за обман.
Когда хочешь отомстить социальной концепции, надо обозначить субъекта истории, ради которого выстроена неправедная социальная концепция — конкретному субъекту и следует мстить. Вот, допустим, Великая французская революция мстила аристократии, это логично. А кому должен мстить двадцать первый век?
Вероятно, сегодня логично мстить Французской революции, потому что именно с ее пафоса и начался злосчастный девятнадцатый век. Виновато проклятое дерево свободы, что было посажено на Марсовом поле, а год спустя три германских романтика (это были отнюдь не романтики, жест прекрасен) — Гегель, Шеллинг и Гельдерлин посадили символическое дерево свободы на площади Тюбингена. Ради кого философы посадили на рыночной площади германского городка претенциозное растение? Якобинский террор, наполеоновские войны, Венский конгресс, прусская философия Гегеля, марксизм, Октябрьская революция, фашизм и наконец — о, счастье долгожданного отдыха! — воцарилась глобальная рыночная демократия.
Однако злокозненное дерево продолжает смущать души. Двадцатый век показал, что плоды дерева — ядовиты, но граждане наивно продолжают их употреблять в пищу. Впрочем, и Адама, как известно, соблазнили плодом запретного дерева. Адама из райского сада прогнали, вот и хозяин сегодняшнего мира должен задуматься: кому именно должен отомстить двадцать первый век, чтобы рынок и демократия функционировали бесперебойно? Гегелю? Робеспьеру? Ленину? Или тому плебею, ради которого дерево свободы сажали?
Всякий индивид, который знаниями вознесен над толпой, обязан задать этот вопрос. Оксфордские путешественники, сливки европейской культуры, едут в чужой мир — что скажут они дикарям? Не прокиснут ли сливки?
