— А ты прощения у брата попроси, — сказала Мария.
— Как это: прощения?
— А вот так. Просто.
— За что прощения?
— Разве просят за что-то? Просят потому, что не могут не просить. Как хлеба просят, когда голоден. Ты молитву помнишь? Любовь — это и есть хлеб насущный. Подойди к нему, скажи: прости меня, Рома. И на колени встань перед старшим братом.
— Как это — на колени?
— Ну, как в храме Божьем на колени становятся. Так вот и ты встань. Он твой старший брат. Он тебя в детский сад водил. Он тебе попу вытирал, когда с горшка снимал. Он тебе книги читал. Ты разве можешь быть умнее его? Разве ты можешь быть прав? Конечно, надо на колени встать.
Наталия же Мамонова, когда Марк Рихтер поделился с ней своей болью, заметила: «Ничего не поправишь, и думать об этом не стоит. У тебя свой путь, у него свой. Кто что выбрал. И почему ты должен переживать за свой интернациональный успех и славу?»
Мудрее же всех высказался Феликс Клапан, раскинувшись на отельной постели:
— Ну и дурни же эти твои Рихтеры. Что ссориться по пустякам. Буря в стакане кефира.
Однако, если ссора братьев и была, по выражению акварелиста, бурей в стакане кефира, следствие, возбужденное против Романа Кирилловича, уже бурей в стакане кефира не назовешь.
Встретился Роману Кирилловичу в его перемещениях по необъятной Москве человек, внимательный к российским вечным вопросам и, судя по всему, обладавший силой на их разрешение. Происходят такие встречи будто бы непредсказуемо, хотя очень даже спланированно с точки зрения общего сценария жизни. Роман Кириллович теперь посещал богатые московские рестораны: новая должность открыла двери в такие заведения, о наличии которых ученый и не подозревал.
Дело было в ресторане «Порфир», куда Романа Кирилловича привела пестрая компания сотрудников музея современного искусства. Оформление выдержано в стиле Александра Македонского, то есть в стиле эллинизма, о чем Роман Кириллович и сообщил своему окружению. Но слово «эллинизм» мало что говорило служителям авангарда.
Зато господин за соседним столиком, крупный такой человек, с большим животом, необъятными плечами и большой головой, на профессора обратил внимание.
— Эллинизм, говорите? Империя?
— Империя, — подтвердил Роман Кириллович.
— То есть жулик Марио, — так, судя по всему, звали ресторатора, — налепил тут фальшивых колонн, а вышла у него империя Македонского? Ну-у-у. Поди-ка сюда, Марио.
Прибежал загримированный под итальянца еврейский бойкий юноша.
— Ты про Македонского слышал что-нибудь, Мишаня? — спросил крупный человек.
— Отдыхали в Македонии в прошлом году, — отрапортовал ресторатор Миша Шойхет, смущаясь тем, что его сицилийское происхождение скомпрометировано, — там кухня примитивная.
— Пошел вон, — сказал крупный господин. — Еще пару бутылок пришли. Прохвост этот Мишка. Имперский стиль, значит.
— Видимо, пришло время империй, — сказал Роман Кириллович.
— Ну-у-у. Империя — это, по-вашему, хорошо? Или — так себе?
И было в этом крупном господине нечто такое спокойное, положительное, что Роман Кириллович сразу почувствовал, что империя — это совсем даже неплохо. И еще: старый ученый понял, что нашел настоящего собеседника.
— Империя, — доверительно сказал ученый, — это и не плохо, и не хорошо. Это просто объединение Востока и Запада. Это разрешение спора славянофилов и западников.
— Вы мне объясните, я историей интересуюсь, — благосклонно кивнул ученому крупный человек. И добавил, обращаясь к Марио: — Вино принес? Молодец.
По тому, как прочие участники застолья и посетители ресторана глядели на крупного господина, Роман Кириллович догадался, что перед ним лицо крайне значительное.
Роман Кириллович попытался определить по выражению лица своих коллег, кто именно перед ним сидит — выдающийся деятель Фронды, принц заокеанских офшоров или местный владетельный феодал. Однако окружение Романа Кирилловича, заметив крупного господина, глаз от тарелок не поднимало, смех за столом сам собой стих. Раз в глаза не смотрят, значит, этот толстый господин — из Кремля, подумал Роман Кириллович.
Между тем вокруг собеседников словно бы расчистили пространство. Коллеги Романа Кирилловича отодвинулись, не мешая беседе. В оправдание сотрудникам музея современного искусства можно сказать, что сведения об Андрее Андреевиче Варфоламееве были крайне скудными. По тому, как медленно и властно говорил, видно было, что лицо значительное, а пожалуй, и очень значительное. Что-то связанное с политикой, несомненно. Администрация президента? Совет безопасности? Все эти организации, названия которых знает любой школьник, Роману Кирилловичу представлялись туманно. Ясно, что чиновник, паря в таких высях, неизбежно связан и с разведкой, и с государственной безопасностью. Взгляд исподлобья, мерное тягучее «ну-у-у», крупные руки, тяжелые движения.
— Вино пьете?
— Умеренно, — сказал Роман Кириллович.
