Это были очень разные женщины. Елизавета, не умеющая и не желающая уметь постоять за себя, принимающая все удары покорно, — и Мария, которую нельзя было ударить безнаказанно. Елизавета, сжавшая себя в комок, чтобы остаться незамеченной бессердечным миром, — и Мария, ровно идущая и не способная пригнуться. У обеих были замученные, усталые навсегда лица.
И Каштанов прочел вслух:
Кроме письма ничего не смог дать. Мечтал стать учителем для детей, защитником для жены. Вы знаете, за что стыдно и почему мне стыдно. Перед каждой из вас и перед обеими. И перед детьми.
Пишу, чтобы сказать о том, что не получилось сказать, пока мы были рядом.
Сначала расскажу про эту войну, которая разлучила. Чтобы рассказать о любви, надо сначала сказать о войне.
По-другому выйдет неточно.
В первые месяцы войны я думал, что данная война устроена наподобие русской куклы «матрешки»: внутри первой куклы спрятана другая, а внутри второй куклы — еще одна. Я полагал, что так называемая «колониальная» война с «империей» — это надуманная, поверхностная причина. Внутри пафоса «борьбы с империей» скрывалась «национальная» война, древняя распря. Внутри национальной войны скрывалась «культурная» война — потому что, как выяснилось, главным врагом является даже не русское самодержавие, а русская культура. Но внутри «культурной» войны пряталась «религиозная» война, потому что сердцем русской культуры является Православие. Но внутри религиозной войны оказалась спрятана «капиталистическая» война — за передел финансовых рынков, за контроль над энергией. И внутри капиталистической войны — закономерно — обнаружилась война против Европы, которая в очередной раз распалась.
Мне как историку Столетней войны было интересно сравнивать процесс сегодняшний с классическим распадом Священной Римской империи.
Важно то, что национализм («национальное самосознание»), использованный манипуляторами войны как оружие против «империи», оказался востребован Европой. Национализм оценили как положительное явление — и это несмотря на то, что Европа (не только Европа, но шире — Западный мир) в прошлом веке отказалась от разделения и дифференциации по национальному признаку.
Цивилизация (так мы называем западную культуру) отказалась даже от естественных альтернатив — от культурной, религиозной и даже гендерной дифференциации. Демократия стремится (это буквально не произносили, но читалось между строк) к тотальной унификации живой материи. Так происходит якобы ради идеи равенства: считается, что всеобъемлющая демократия не должна мириться ни с каким различием как с окончательным. Женщина не только получила равные права с мужчиной в голосовании, она может стать мужчиной в буквальном смысле слова. Мужчина может стать женщиной, а существование Бога, который сотворил мужчину и женщину, фактически отрицается. Какова причина отказа от диверсификации на самом деле — не столь важно. Важно совсем иное.
Разжигание национальной розни между двумя славянскими племенами противоречит концепции отказа от религиозной и половой принадлежности. Постоянно хочется спросить, как это сочетается в сознании: утверждение, будто гендерная принадлежность не имеет значения, что традиция, раса, религия — переменные величины, и одновременно — борьба за самобытность Украины. Позвольте, но если женщина и мужчина тождественны, то и Украина с Россией неразличимы. В западном мире понимание «свободы» и «демократии» построено на том, что любое различие (даже различие полов) следует устранить. Во имя чего следует устранять фундаментальные базовые границы? Вы исключили христианскую доктрину из культуры Запада как агрессивно-доминантную, теперь христианства как морального урока нет. Пусть так. Но скажите: как на фоне нарочито созданной эклектики вы умудряетесь настаивать на разнице украинца и русского? Это же противоречит вашим собственным установкам. Вы лжете в какой момент: когда говорите, что мужчина неотличим от женщины, а христианин от мусульманина, или когда говорите, что украинец принципиально отличается от русского? Где соврали? И я скажу — где.
Национальная рознь сделалась актуальна вновь — именно по той причине, что вы (я обращаюсь к миру Запада) ликвидировали разницу межрелигиозную и гендерную, именно потому, что вы сознательно сдали рубежи защиты гуманистической христианской культуры перед языческой. Апостол говорит: «Нет ни эллина, ни иудея, но все и везде — Христос», поскольку следование христианской доктрине отменяет нации. Но если нет христианской доктрины, если нет Христа, то тогда актуальным становится различие эллина и иудея, украинца и русского. Маркс говорит: пролетарии всех стран, соединяйтесь! И этот призыв исключает различия по национальному признаку. Но если пролетариата нет, если коммунистического идеала более нет, если нет коммуны, то и соединяться уже некому — вот тогда нации выходят на первый план, и тогда мировая национальная война возможна опять.
