Каштанов отдернул руку, и некоторое время они шли рядом молча.
Потом Мария сказала:
— Достаточно того, что мы едем с вами вместе. И мы ночуем с чужим нам мужчиной на вокзале. Не следует обижаться на мои слова. Замужней женщине не пристало путешествовать с посторонним ей мужчиной.
— Но я друг, — сказал Каштанов растерянно.
— Тем более.
Прошло еще несколько минут, прежде чем Мария сказала:
— Моя мать татарка, отец казак. В нашей семье такая вольность недопустима.
— Вы мусульманка?
Тощая женщина не ответила на этот вопрос. Но сказала:
— Представьте, что будет, если татары, подобно украинцам, начнут бороться за свое прошлое, вспомнят про национальную гордость. Татары свою честь и не забывали. Только есть разница с тем, что происходит сейчас. В отличие от украинцев, татары создавали государства, татарские ханства действительно существовали веками. Существовал государственный уклад, а не только кулинария. Крым — татарский. Татарская культура отличается от русской. Татары — тюркский народ. Моя мать татарка, родом из Китая, из Кюлджи. Из уйгурских мест. Татары и уйгуры. Чингизхан — это не Бандера. Вообразите, Каштанов, что случилось бы в мире, если бы татаро-монгольская культура заявила о своих правах на первородство.
Каштанов рассмеялся этому предположению.
— Вы правы, — сказал он и повторил презрительно: — Чингизхан — это не Бандера. НАТО вряд ли стало бы поддерживать татаро-монгольскую концепцию цивилизации. Но ведь смешно, правда же? Татарская цивилизация, татарская государственная идея, татарская культура действительно существуют. Это историческая реальность. Ничего и выдумывать не потребовалось бы. Но именно реальность поддерживать не стали бы. Вы разрешите вопрос? Вы сейчас так четко сказали про татарскую кровь и татарскую культуру. В чем особенность татарской и тюркской культуры?
— Величественна. Нет нужды казаться.
— Славят только симулякр.
Каштанов употребил термин постмодернистского словаря, тот термин, что принят в университетских диспутах. Этим термином современные юноши описывают мнимые ценности, но не самих себя; себя называют «академистами». Стало неловко за искусственный язык, но Мария не обратила внимания.
— И, кстати, наш разговор происходит в Турции, — продолжал Каштанов. — Странно, что в результате политических манипуляций Запада на первый план вышла Турция. Хотя турки и не вполне тюрки…
Мария не ответила. Шли молча.
Каштанов сомневался, стоит ли говорить о неловкости, им допущенной, но все-таки сказал:
— Простите меня, я все понимаю. Простите мне эту вольность.
Мария опять ничего не ответила.
Каштанов решился на последний вопрос.
— Понимаю, вопрос странный. Хотел задать еще Марку Кирилловичу. А теперь и с вами этой темы коснулись. Простите, вы поддерживаете евразийство?
Тощая женщина взглянула с недоумением.
— Евразийство? Какая ерунда!
На этом разговор на вокзале в Стамбуле и прервался.
Сейчас они находились на кухне в квартире Елизаветы, и все слова — их было немного, и эти слова были понятны заранее — уже были женщинами сказаны.
Елизавета достала конверт, сказала, что это письмо для Марии, которое жене оставил Марк.
Елизавета так именно и сказала:
— Это письмо жене.
Быть женой Рихтера — это роль Марии, и Елизавета согласилась, отдала звание «жены». Хотя, подумал Каштанов, в чем здесь почет — быть женой профессора-расстриги? Чем гордиться? Жена неудачника, репатрианта, дважды эмигранта. Он никому не нужен, бедный Марк Кириллович Рихтер. Но Елизавета передала миссию «жены» как почетную, на себя не приняла, и Мария чуть наклонила голову, поблагодарив. Видимо, она эту миссию ценила. Письмо в руки не взяла.
— Передайте письмо Каштанову, — сказала Мария. И, повернувшись к Каштанову: — Прочтите, пожалуйста, вслух.
— Но там, возможно… — сказала робкая Елизавета, которая испугалась, подумав, что в письме будут сказаны интимные любовные слова, обращенные к Марии. Она боялась такие слова услышать. Видимо, ей все еще больно, подумал Каштанов. — Там может быть что-то такое, что меня совсем не касается.
— Нет, — сказала Мария. — Такого в письмах Марка нет. Читайте.
— Возможно, есть нечто, что не нужно знать детям?
— Не допускаю мысли, что есть такое, что знаю я и что не нужно знать моим детям. Читайте.
— Прошу вас. Прошу вас. Не надо личные письма читать.
— Марк не пишет личных писем.
Каштанов переводил взгляд с одной женщины на другую. Мария никогда не спорила, но все, что она говорила, было окончательно. Мария никогда не просила — она констатировала, что должно быть сделано. Однако сейчас они находились в доме Елизаветы, и пожелание Елизаветы имело значение. Каштанов боялся обидеть тихую, безропотную Елизавету — или она казалась ему такой? Мария тоже была немногословной, но никто не назвал бы Марию тихой. Каштанов сравнивал внешний облик женщин.
