И теперь я спрошу вас и себя: как такая банальнейшая идея, как «национальное самосознание», могла обрести популярность? Ведь это не идея всеобщей любви, пролетарского интернационализма. Как же можно ради национальной демократии убивать?
Мир страдает за то, что не смог принять великую идею республиканского социализма и заменил ее функциональной концепцией управляемой национальной демократии. Мор, Эразм, Рабле и Данте сегодня были бы объявлены вне закона, а Бруно сожгли бы снова. Национальное! Снова национальное!
Скорее всего, Мария, тебе случалось говорить о ницшеанской идее цикличности. Идея не нова: все мы употребляем французское выражение «déjà vu», которое я ненавижу за показное «знание жизни» и за тот мелкий аршин, которым обыватели измеряют известную им историю. В действительности ничто не повторяется, как нет и не может быть двух одинаковых душ. Ницше в своей концепции «вечного возвращения» не имел в виду буквального тождества явлений. Ницше презирал заурядность, поэтому думать, будто Ницше утверждает, что всякое явление воспроизводится, значит поместить его мысль в приговоренную череду банальностей. Ницше говорит об ином: он говорит, что запас энергии не бесконечен, а время — бесконечно. И, как следствие, в бесконечном времени усилие, единожды сделанное, не является финальным, оно потребуется людям снова. Но, даже если принять допущение Ницше и согласиться с тем, что усилие придется повторять в бесконечном времени, то из этого возвращения не следует того, что новый поступок будет тождествен прежнему. Похожа Октябрьская революция на Великую Французскую революцию? Похожа российская контрреволюция на Вандею или на английскую реставрацию? Скорее, я бы сказал так: революция и контрреволюция сосуществуют в обществе всегда, проявляясь в комбинациях, а число комбинаций бесконечно.
Идея национального возникла снова, в новом обличии.
Все сказано ради простых слов в заключение.
Я считаю, что любовь, история, искусство, революция суть субстанции, которые следует понимать в целом, видя внутри этих субстанций сложность: и оправдания, и контраргументы. Вас обеих это может оскорбить, но в моей собственной жизни я не в силах отделить период любви к Елизавете от периода любви к Марии. Да, любовь к Марии захватила все мое существо, но существо это уже было сформировано моим отношением к Елизавете, моей виной перед ней, и образ Елизаветы стал частью того существа, которое обращено к Марии. Значит, в моей любви к Марии есть и любовь к Елизавете. Неужели кто-то может вообразить себе рубеж, на котором прекращается романское искусство и начинается готическое? То, что мы называем готикой, растекается по всей европейской истории вплоть до Нового времени. Романский стиль вплавлен в готический, и барокко вырастает из готики не внезапно, но в течение столетий.
Идея вечного возвращения, таким образом, не есть констатация повторений, но утверждение вечного, продолжительного самосозидания. Каждое новое усилие как бы надстраивает предыдущее, человек создает себя сам, взяв на себя роль Бога по отношению к фазе творения. Ницше называет такое существо Сверхчеловеком, но мне термин неприятен, поскольку отрицает человеческое начало как уязвимое: а уязвимость в моем понимании — добродетель. Пусть уязвимый человек достраивает каждым усилием именно свою уязвимость.
Бесконечно ли время творения? Кант считает, что время и пространство определяются через сознание, и, следовательно, время имеет границы нашего сознания. Мне сегодня представляется, что такое понимание пространства и времени в сочетании с усредненным гуманистическим ресурсом демократии становится оправданием мещанской морали.
Меня тревожит судьба детей. Мы вступили в полосу времени, которое принесет распад европейской идеи, великая миссия христианского социализма рассыплется, а другой идеи у Запада нет. Что я могу посоветовать детям? Русская земля волей Провидения поставлена между Западом и Востоком, и я молю Судьбу и взываю к разуму русских людей — избежать концепции самодовольного Евразийства, но остаться верными идее Софийства, так и не сбывшейся религиозной республики.
Но мы с вами — бедняки, для которых бедность — призвание и долг.
У бедняка одна радость — величественное; он ждет величественной судьбы, и надо понять, что великое — это вовсе не величие Империи. Это прежде всего величие Царства Божьего, куда человека приглашает Иисус. Кант и Ницше (каждый по-своему) отменили Царство Божие. Ну что же, и этот факт придется принять, выбора у нас нет: Царство Божие не существует. Нам остается жить на пустой земле, где властвует ницшеанская или кантианская мораль. А что из этого хуже, никто не знает.
Я бы хотел, чтобы Мария с детьми осталась у Елизаветы. Не имею права дать ей совет; моей жене Марии совет не нужен. Скажу то, что понял недавно: принять благодеяние и братство труднее, чем его дать. Братство и благодеяние (даже навязанные брату насильно) следует принять и поблагодарить.
