Важно создать поле морального напряжения, чтобы западные граждане оценили искренность протеста. Как приводить себя в должное возбуждение, известно: единомышленникам следует постоянно повторять одно и то же, стимулируя нравственное сознание друг у друга. Важно ввести друг друга в адекватное состояние нравственного трепета. Но достигать высокого градуса в праведной истерике с каждым разом становилось все сложней. Планка требований к истерике (тон задавала искренняя Клара Куркулис) была чрезвычайно высока: следовало покаяться в русском языке, в признании Пушкина великим поэтом, в русских родственниках — от матери до двоюродной бабушки. Сама Клара Куркулис билась в падучей у Бранденбургских ворот в Берлине, собирая зевак, искренне переживая вторжение в свободную Украину и бичуя себя за то, что родилась в России. Кающаяся Магдалина не могла равняться в саморазоблачении с Магдалиной от демократии: Клара Куркулис прилюдно каялась в том, что ходила в русский детсад и впитала там дух имперства. Изгоняя бесов из самое себя, Клара Куркулис не забывала и других, прилежно отслеживала тех, кто в истерику не впадал, писала на таковых граждан пространные доносы в международные трибуналы: уж не путинский ли это шпион, коли не бьется в истерике, не проклинает поэта Пушкина и русский язык? Скажем, НН был замечен в том, что прогуливался возле памятника Толстому, а отсюда один шаг до резни в Буче. Прилюдная истерика Куркулис, падучая с пеной у рта — кто мог похвастаться такой же страстью? Но помилуйте — один день в падучей, два дня в падучей, а на третий день устать можно: ресурсы организма не безграничны.
Повторы в мимике и в репликах были осмеяны самими же оппозиционерами — то была месть персонажей, уличенных Кларой в недостаточной ненависти к России. Так, оппозиционер Зыков был уличен в чтении Пушкина, но, пойманный с поличным, литератор отплатил Куркулис саркастической колонкой в еженедельнике. Литератор предположил, что Клара Куркулис ест мыло, чтобы добиться натуральной пены на губах. Разумеется, то был гротескный образ, но исключительно обидный. С неуместным сарказмом Зыков написал, что вместо качественного провансальского мыла Куркулис употребляет польское хозяйственное мыло, и пена на губах приобретает коричневый оттенок. Литератор Зыков сам желал утвердиться на Олимпе протеста, использовал все средства, чтобы посрамить конкурентку.
В рядах оппозиции начались ссоры: кто искреннее и кто более предан идее демократии. Да, имеется конкуренция, а как вы хотели? В мире свободного рынка «свобода» есть не более чем один из продуктов, который можно продать с выгодой, а можно и без выгоды.
Скажем, в Париже открыли Институт свободной русской философии: мысль в изгнании! Опубликовали устав философского института: пункт первый — «осудить агрессию России». Каким образом осуждение агрессии относится к философии, неизвестно, но придирчиво проверяли всякого кандидата в мыслители. Прежде чем задаться вопросом, что первично — сознание или материя, требовалось осудить Россию. Конкуренция на свободную мысль дичайшая: только в Берлине открылось сто восемь новых русских издательств — и каждое ищет покровителя.
Недоброжелатели скажут, что русская интеллигенция «ловила рыбу в мутной воде» войны, а то, что вода цивилизации помутнела от крови — очевидно. Российские менеджеры закинули невод в мутную воду в плохо известной им Европе — вдруг повезет.
