У кого-то судьба сложилась удачно: московский ресторатор, одессит Миша Шойхет, в своей карьере постепенно восходил от лже-итальянской пиццерии к эллинистическому ресторану «Порфир» в центре российской столицы, но в процессе великого исхода мыслящих людей на Запад провинциальный еврей попал в Оксфорд и возглавил паб «Смердяков с топором» на Коули-роуд. Майкл Шоу (так Шойхет изменил имя) удачно вписался в оксфордский ландшафт, теперь он подает Sunday roast профессору Бруно Пировалли и наливает пиво рабочему Колину Хею. Майкл Шоу сделался по-британски сух, суров и тверд. У менее везучих судьба не сложилась: московский куратор современного искусства, бойкий Арсений Казило, что блистал на столичных сценах, растворился в атмосфере эмигрантского Берлина. Пытался продавать украинское искусство (фамилия украинская, могло сойти с рук), но был разоблачен: должного сопереживания Украине в эмигранте не нашли. Предложили — о, есть ли мера унижению? — стать секретарем Влада Фокина, оппозиционного литератора, но привилегированного, с постоянной европейской пропиской. Как это — секретарем? Позвольте. Не понял. И надменно-ошарашенный взгляд — все-таки он куратор! Властитель, так сказать, дум. Объясняют: а все очень просто — в 8.30 начало рабочего дня, в 17.00 отбой, два выходных, медстраховка не предполагается, надо разбирать фотоархив. И сколько таких, оскорбленных европейской цивилизацией! Неожиданно выяснилось, что пресловутая «родина» — это не просто место, за которое постоянно стыдно, как за необразованную няню из деревни, а это еще и тыл, да-да, что-то вроде обоза с продовольствием. Оказалось, что когда родины нет, то тылы не прикрыты и полковая кухня не работает.
Не следует думать, впрочем, что российским патриотам, не покидавшим родину, приходится слаще.
Усталость скопилась решительно у всех, а требуется показывать живые переживания.
События требуют пафоса в груди! Вот строй депутатов народа — и каждый депутат (каждый!) выискивает в рядах изъян: а достаточно ли в соседе патриотизма? Время-то боевое! Собирается бронированный кулак украинской армии, недруги желают сокрушить русскую оборону на Запорожье, но российские патриоты дадут отпор… И надо вещать, шуметь, трещать! А что, если твой треск не слышен? А что, если твой сосед недостаточно пылок, не проявляет рвения? И сам уже чувствуешь усталость: боже, сколько можно питаться этой словесной жвачкой? Пропагандисты гальванизировали патриотичность парадами и плясками, ежедневная норма патриотизма должна держать гражданина в боевой готовности — а все аргументы уже истрачены. Нацистами украинцев уже называли, президента-комика уже осмеяли; все надоело. Тут ведь в чем опасность: важно не перепутать, над кем смеешься, а кого прославляешь — война делает риторику противников схожей до неразличимости.
Депутат Прокрустов на каждом очередном заседании Думы выдвигал все более несуразную поправку к закону: лишить пенсий тех, кто не одобрил спецоперацию на Украине, опечатать квартиры тех, кто уехал в отпуск в Турцию, обязать артистов Большого театра выступать на поле боя с ариями и танцами. Нет, и этого мало! Пусть каждый гражданин сдаст по литру крови! А если оппозиционер — то два!
— Ты уж сразу три литра бери! Пусть сдохнут!
— И возьму!
— Ты бы сам однажды в Донецк съездил. А то только Оксфорд знаешь.
— И съежу! Хоть завтра!
— Вот и поезжай!
— И поеду! — но энтузиазма в депутате Прокрустове не было.
Ему не хотелось туда, где стреляют в живых людей.
Неужели нельзя было просто жить? Чай пить, книжки читать. Но не умеют.
А время шло. Время растянулось, и от бесконечных повторений однообразных лозунгов даже такое интересное занятие, как массовое убийство, стало скучным. Надоело. Неужели ничего нового нельзя придумать?
И внезапная мысль: а что если нам не все известно? Вдруг нам не все цели смертоубийства сообщают? Сострадать убитым устали. Точно так же сострадали жителям Ирака, Вьетнама, Афганистана, Сербии, Сирии — первые месяцы сострадать легко, потом надоедает. Сперва люди сострадают активно; потом забывают причину, по которой надо сострадать. Как долго можно стоять у постели умирающего? Отчего он, кстати, помирает? Поскольку у войны не было очевидной причины, то не нашлось идеолога, который мог витийствовать долгое время подряд.
Надо бы найти кого-то, кто освежит первоначальные впечатления от агрессии.
