А ты, цыганочка, ты всегда иноагент — для всех народов. Тебя будут гнать и французы, и итальянцы. Твои таборы будут громить украинцы, которые считают себя очень культурной нацией. Тебя будут из милости принимать, а потом тебя выгонят. Ты — иностранный агент, цыганочка. Вечный враг народа. Российская идеология внедрила словечко «суверенная демократия», и коллективный Запад оскорбился: по представлениям людей европейских, «закон» должен быть всеобщим. Но законы при демократическом строе принимает народ, а народы — разные. Состояние войны только естественно для многочисленных демократий — точно так же, как состояние религиозной войны было единственно возможным для различных христианских укладов, оспаривающих веру в одного и того же Бога. Протестант не может ужиться с католиком, и вместе они ненавидят православного; но с чего вы взяли, что, если устранить Бога, с безбожными народами будет иначе?
В это же самое время Микола Мельниченко наклонился, чтобы взять на руки двух малышей, которые уже не могли идти. Он поднял их со снега легко, казалось, мальчики почти ничего не весят, и взял по ребенку на каждую руку.
— Вы прижмитесь ко мне, — сказал Мельниченко, — и ничего не бойтесь, скоро дойдем.
Мальчики успокоились и сидели на руках тихо, не плакали.
Рихтер лежал, обнимая цыганскую девочку, и ему было страшно от своей собственной беспомощности.
Его рука затекла, но он боялся освободить палец, так крепко ручка девочки сжимала его, что он мог разбудить младенца. Если бы заснуть, думал он, во сне рука бы меня не беспокоила. Но уснуть не мог. Он думал, а мысли не слушались, не подчинялись логике. Рита верно сказала: болтун и трус. Привык к резонерству.
Когда демократии победят всех тиранов, то друг с другом демократии легко договорятся. В этом состоит концепция так называемой «глобализации». Считается так: если бы у рабских соседей тоже была демократия — ну, тогда какие возможны войны? Будет общий порядок. Общее братство и общий рынок! Надежда «цивилизованного» человечества в том, что, когда повсеместно победит воля народа, то настанет вечный мир общей торговли.
Здесь — два вопроса. Первый: почему общая воля обязательно стремится к хорошему? И — что есть «хорошее» для народа в отсутствии религиозной догмы?
Марк Рихтер подумал о монологе анархиста. Кристоф говорил пылко, но то «хорошее», от имени которого анархист обличал капитализм, не понравилось. Если бы он все это рассказал в Оксфорде, его бы прервали на первой реплике: предикаты утверждения не доказаны.
В поезде ему спалось лучше: успокаивает шум колес, отвлекает от мыслей. Он стал считать оттенки серого на сером окне: вместе они образовывали темно-лиловый мутный тон. Подумал, что оттенки суждения часто приводят к темноте, к неразрешимому противоречию. От окна тянуло сыростью; одеяла, которые он нашел в квартире, были тонкими, выхудившимися от времени; не согревали. Он прижимал тощего ребенка к себе и вспоминал, как обнимает младшего сына. Его младший мальчик был тонкий и худой, острые плечи и выпирающие ребра. Мой мальчик такой же худой, как жена, подумал он. Вспомнил, как обнимает жену. Дети приходили к ним в постель под утро, и все вместе они обнимали друг друга. Рихтер почувствовал, что пиджак, который подложил себе под голову, стал мокрый, и понял, что плачет.
Автор приводит здесь хаотические мысли Марка Рихтера лишь как иллюстрацию того, что запутавшийся человек не умеет рассуждать логически. Война привела к умственному расстройству Рихтера: он искал объяснений в философии, но находить их не умел.
Пока длилась эта ночь, пока он, бессонный, лежал, рассуждая сам с собой и с ребенком, украинский батальон «Харон» бодрствовал: люди шли ночью по заметенному снегом шоссе, потому что ночлега в степи не было, и они надеялись на встречный транспорт. Микола Мельниченко нес двух цыганских детей, и времени думать о философии у него не было. Он только приговаривал:
— Еще немного потерпеть. Теперь осталось совсем немного.
Рихтер, находящийся в значительно более комфортных условиях, рассуждал сам с собой так: из чего возникает убеждение, будто коллективное решение народа — морально?
