Как долго может идти транспорт от Донецка (именно в тот район и был дислоцирован батальон «Харон») — про это Мельниченко не думал. Транспорт действительно выслали навстречу командиру, и связь с транспортом установили, но как долго транспорт будет идти, предположить никто не мог. Снежная степь не удобна для быстрой езды. Впрочем, вскоре путники нашли некое подобие трассы, по этой дороге и шли.
— Видимо, это и есть главная магистраль, — говорила рыжеволосая Лилиана.
— Направление взято верное, — говорил лимонный комиссар Грищенко, ежась от холода, — надеюсь на исполнительность наших водителей.
И они шли через снег под ветром.
— Мы телефонировали еще вчера с ясным указанием, чтобы пришло две машины, — резко говорил командир отряда Жмур. — Сбиться с пути невозможно, маршрут мы обозначили ясно.
— Потерпите, — говорил спокойный Мельниченко цыганам, — я обещаю, мы дойдем до места, где тепло.
Ему верили и шли. Шли медленно, потому что ветер бил в лицо, тугой и колючий.
А Рихтер в теплой библиотеке думал так: в двадцать первом веке вера в «демократию» достигла накала средневековой веры в Бога и заменила религию. Слово «заменила» не вполне удачно, поскольку вера в Демократию не заменила, но опровергла христианскую религию. Демократия была утверждена как верховный тотем западного мира, которому поклоняются не ради любви и сострадания, но выполняя ритуал присяги коллективу. Фанатизм внедрения Демократии в общество был схож с фанатизмом Контрреформации и инквизиции. Иное дело, что инквизиторы Торквемады, шпионы Кальвина, крестители Кортеса или римские догматики не обладали таким арсеналом для вразумления отступников, как жрецы демократии.
Поклонение Демократии требовало жертв ежедневно, жрецы трудились исступленно, на алтаре Демократии горели города. В девятнадцатом веке веру в демократию еще обсуждали — к двадцать первому веку само обсуждение веры в Демократию приравняли к ереси. Служение идолу Демократии опасно для окружающих так же, как была опасна для «неверных» вера в Иисуса. Парадокс истории христианства состоит в том, что во имя Бога любви сжигали на кострах, приносили человеческие жертвы тому, кто учил в Нагорной проповеди «любить проклинающих нас». Парадокс демократии состоял в том, что метод коллективного принятия решений дозволял любые мнения, кроме отрицания пользы этого метода. Находились чудаки, которые не верили в то, что коллективное мнение существует — их наказывали. Подобно тому, как эстетика авангарда позволяет любой протест, помимо отрицания значимости протеста, так власть народа настаивала на плюрализме, исключая одно: сомнение в том, что плюрализм возможен. Казалось бы: если общество постановило, что главное — это права каждого, то можно высказать свободное мнение и усомниться в том, что демократия эти права гарантирует. Софизм демократии стоил жизни многим еретикам. Осужденный недоумевал: меня карают за то, что я сомневаюсь в свободном мнении? Но тем самым власть доказывает, что я был прав, коль скоро мое свободное сомнение наказуемо. Разрешить этот парадокс так же невозможно, как объяснить, почему за сомнение в проповеди любви к ближнему надо сжигать на костре.
Но количество сожженных еретиков не шло ни в какое сравнение с количеством уничтоженных отступников от поклонения идолу Демократии. Некогда был объявлен крестовый поход против альбигойцев, исказивших конфессиональную веру; но во времена культа демократии военные походы на «недемократические страны» сделались ежедневной практикой. Инквизиторы пытали тех, кто был замечен в колдовских обрядах; во времена культа демократии арестовывали тех, кого подозревали в отсутствии солидарности с народом. Еретиков выслеживали, на них доносили, их бомбили, их книги запрещали.
В разных странах, на разных языках ввели термин «враг народа».
Как можно быть врагом всего народа — непонятно; можно стать противником политической партии, но как стать врагом всего народа сразу? Оказывается, такое возможно, если у народа есть «коллективное мнение». Значит, «народ» есть субъект, обладающий единой моралью или умеющий в ходе дебатов (референдумов, голосований) данную мораль сформулировать. Значит ли это, что всякий народ справедлив по-своему, сообразно своему этносу? Такое допущение приведет к тому, что в мире будет существовать одновременно несколько «справедливостей», исходя из разнообразия этносов. То, что справедливо для русских, оказалось несправедливо для украинцев; то, что справедливо для американцев, несправедливо для русских; а ведь всякий народ думает, что он морален. Скажем, «враг народа» в одной стране автоматически становится «другом народа» в другой стране; не зря же репрессированных называли «шпионами», даже если они не были шпионами буквально. Сегодня внедрили слово «иноагент»; по сути, это верное определение. Вот я — классический «иноагент»: родился в России, но живу в Европе и думаю на европейский манер.
