— Сразу эхо по миру. На следующий день. Я растерялся. Зачем русским, едва перейдя границу, учинять резню беременных женщин? С первого дня войны показать, что русские — варвары. Заметьте, я не знаю, что там произошло. И я не мясник. Слово «Буча» выбрано по созвучию с английским словом «мясник». Я сам и не разобрался: спектакль или нет. Серьезно спрашиваю, поскольку ответа не знаю. Там сейчас французские эксперты работают. Подождем ответа? — Варфоломеев развел руками. — Я всецело за честное расследование события. Мне, знаете ли, самому невдомек. Но человек я служилый, выполняю определенную работу. Фактам доверяю, слухам не верю. Надеюсь, и вы того же мнения.
— Оправдываете зверства соплеменников?
— Ну-у-у. Я разобраться должен.
— Вы националист?
— Разумеется. Как и вы.
— Моя нация — американская демократия.
— А моя — русский народ.
— Я демократ!
— А я — нет. Кому что нравится. Итак, третий вопрос. Французские тележурналисты компании «Франс 2» сняли документальный фильм про Донецк. По доносу украинцев и непосредственно по доносу вашего ведомства фильм убрали из программы. Вы лично составили донос?
— Действовал согласно правилам. Французская компания не имеет права снимать фильмы на оккупированных территориях. Никакого Фишмана я не знаю.
— Спасибо. Вопросов более не имею.
— У меня трое детей.
— Похвально. У меня пятеро.
— Не имеете права меня убивать!
— Почему?
— Потому что я не совершал преступлений! — фон Арним говорил, торопясь сказать то главное, что могло его спасти. — Я здесь, чтобы мир знал правду!
— Чью правду?
— За правду нельзя убивать!
— Ну-у. Смотря за какую. За вашу правду здесь убивают. По закону войны.
— Вы меня убьете?
— Вас убьет кто-то из ополченцев. Допустим, Макар.
— Меня расстреляют?
— Здесь казнят по-другому. Вас убьют кувалдой.
— Как-как?!
— Кувалда — большой тяжелый молоток. Кувалдой бьют сверху по черепу, и голова раскалывается. Ставят подсудимого на колени и бьют молотом в темя. Сразу разбивают мозг.
— Я не встану на колени!
— Тогда будут бить сбоку. Могут не убить сразу. Как повезет.
— Вы должны это остановить!
— Должен? Кому?
— Человечности!
— Ну-у. Человечность — вещь избирательная. В Донецке войск нет. А город обстреливают регулярно. Вы скрывали от читателей, что украинцы забрасывают в мирный город мины-лепестки. Хотя такие мины запрещены. Репортаж об убитых детях Донецка делали? Возможно, осудили расстрелы заложников? Пытки электрошоком? Знаете, что идеалом украинцев является нацист Бандера. Спонсируете войну против русского народа. Запрещаете русскую культуру. И при этом называете нас фашистами. Почему?
— Потому что вы пришли на чужую землю!
Варфоламеев засмеялся.
— Я — на чужую? А вы, господин фон Арним, вы пришли на свою землю? Прописаны тут? У меня вот бабка с Дона. А у вас? Почему молчите?
Выдержав паузу, Варфоламеев повторил вопрос:
— Вы здесь что делаете, фон Арним? И какую роль играет Фишман?
Пленный молчал.
— Еще вопрос. Выселение Киевской лавры. Монахов вышвырнули. И ведь ни слова в прессе. Громкое дело. Информация шла. Кто блокировал?
Пленный молчал.
Роман Кириллович уже знал, что Киево-Печерскую лавру разорили. Просветитель вольной Украины, куратор современного дискурса Григорий Грищенко, стоя на пороге церкви, вещал:
— Русская империя держится на трех китах — КГБ, Телевидение и Русская православная церковь! Но все знают, что русская церковь целиком зависит от бандитского государства!
Выволакивали монахов из Киево-Печерской лавры, выламывали монахам-мракобесам руки, тащили стариков за бороды. Митрополиту прицепили на ногу браслет с сигнализацией, чтобы старик далеко не убежал.
— Ну, что же вы мне не отвечаете? Вопрос-то простой. Как считаете, что с русской православной церковью происходит? Поймите, для русских людей это важно.
Пленный молчал.
— Забирай его, Макар, — сказал Варфоламеев. — Он твой.
Макар заглянул за стекла очков пленного. Там, за стеклами, трепетали еще живые глаза.
— Пойдем, милый, — сказал Макар с какой-то непостижимой заботой в голосе, — ты не пугайся, не горюй. Смерть — это ведь дело минутное. Обычное дело.
Ахим фон Арним дрожал — прежде Роман Кириллович лишь читал в книгах о том, что испуганные люди дрожат, но теперь увидел, как все тело обреченного на смерть вздрагивает.
— Вот ведь как волнуется, как умирать не хочет человек. Переживает, конечно. Всякая животная жить хочет, — пояснил Макар. — Пожил свое, ну и будет. — Мягким, почти заботливым жестом Макар принял фон Арнима под мышки, бережно поднял немца с пола. — Пора, милый. Пожил. Молодым дорогу дай.
— Не убивайте меня, — прошептал немец.
Варфоламеев давно отвернулся от приговоренного, теперь он раскуривал потухшую сигару.
— Не желаете присоединиться, Роман Кириллович? — протянул Рихтеру кожаный портсигар. — Курение — штука скверная, но сигара достойная. На войне без табака трудно. Нет? Ну-у-у, как прикажете.
Варфоламеев пыхнул сигарой, дым завернулся в кольцо.
