— Вы к братьям пришли с оружием. Но вам надо видеть в солдате враждебной армии не врага, а родного человека. Великий русский писатель Лев Толстой описал чеченскую войну и сделал чеченца, Хаджи Мурата, главным героем. Толстой раскаивался в российском империализме. И Радищев, и Чаадаев, и Чернышевский, и Щедрин, и Маяковский — они все раскаивались в империализме! Великий философ Владимир Соловьев поставил вопрос: «Россия Ксеркса иль Христа?»
— Кого-кого? — спросил Макар.
— Ксеркса.
— А… Ксероксы, вайфаи. Интернет, короче. Тогда ладно. Техника России нужна. Но не в технике только дело. Хватит уже этой западной байды.
— Пойми простую вещь, солдат, — сказал ему Роман Кириллович. И, как это было Роману Рихтеру свойственно, когда он начинал говорить перед аудиторией, речь сделалась живой и сама повела его вперед. Логика мысли стала сильнее и страха, и расчета. Он страшился этих людей, но его речь не боялась ничего. — Пойми сам и объясни товарищам. Если ты хочешь защищать Россию, то обязан защищать ее честь. А честь России — в ее способности сострадать и стыдиться. Ты не тем защитишь свою Родину, что убьешь украинца, но тем, что устыдишься войны и обнимешь врага.
— Ну-у-у. Стыдиться. Дело хорошее. И чего именно мы должны стыдиться?
Голос гулко разнесся под сводами ангара, и голос был знаком. Шел по ангару тяжелой разлапистой походкой грузный, крупный человек с широкими плечами и большелобой головой. За ним — солдаты, много солдат. Это был Андрей Варфоламеев.
Роман Кириллович пережил то же самое чувство, которое испытывает ребенок, когда родители забирают его из неприятного детского сада.
— Андрей Андреевич! — старый ученый потянулся к чиновнику Варфоламееву. — Это вы? Вы сюда приехали? Вот не ожидал вас встретить!
— Кого ждали? — осведомился Варфоламеев. — Если не секрет. Солдат НАТО?
— Что вы! Просто вы находите время… несмотря на занятость… хотя, если вдуматься, это ваша работа, — Роман Кириллович запутался в длинном предложении.
— Стало быть, русская культура — в покаянии? Ну-у. Интересно. Бойцы прониклись?
— Андрей Андреевич, а зачем меня сюда привезли? Зачем я здесь? — спросил ученый.
— Зачем — где? В России? В Бахмуте? На войне?
— Знаете, я так устал. В Бахмуте, на войне… здесь… Зачем? Всё вместе — всё непонятно. Вы так нарочно устроили?
— Ну-у. Во-первых, войну точно не я придумал. А зачем вы здесь, в России, это надо у папы с мамой спросить. Родились тут. Тут вот и чувство стыда испытываете. Вместе с другими. Сообща, так сказать. В едином порыве.
Варфоламеев присел на корточки возле костра, внимательно разглядывал Романа Кирилловича.
— Ну-у. Со стыдом и раскаянием, конечно, убедительно. До известной степени. Вот как бы я на ваш тезис возразил. Если спросите моего мнения. Возможно, раскаяние в крепостничестве — от недостатка обдуманной социальной концепции? Как так получается: Платон и Аристотель оправдывают рабство. А Радищев стыдится. Он умнее Аристотеля? Вроде бы нет доказательств этого факта. Возможно, дело в том, что у Аристотеля ясная социальная концепция. А у Радищева нет таковой.
— У Радищева — концепция Просвещения, — живо вступил в спор Роман Кириллович. — И его книга написана две тысячи лет спустя рабской теории Платона! Вы же не станете спорить, что Просвещение есть закономерный итог развития философской мысли Запада. Тот же Аристотель — неужели вы думаете, что он бы не одобрил Канта?
— Вот, вы потянулись ко мне, как ребенок к маме, — хмыкнул в бороду Варфоламеев, — верно?
И Роман Кириллович устыдился своего испуга и того, как Варфоламеев точно угадал его испуг.
— А я ведь не ваша мама. Скорее вы мне — родитель. Вы же интеллигент. Вы — как сами сказали — отвечаете за народ. Рабский народ или нет. Вы же родитель всем нам. Вот этим солдатам. И мне тоже. Ну-у. Допустим, мы рабы. Но найдите способ изменить общество. Пристыдить легко. Изменить трудно. Или я как-то не так понимаю Просвещение?
Роман Кириллович обдумывал аргументы. Ему, этому хаотически образованному чиновнику, требуется доказать…
— Вернемся еще к разговору, — сказал Варфоламеев. — Только вот отвлекусь на допрос.
В ангар ввели двух пленных: первый был украинец, с чубом на выбритой голове и татуировкой «волчьего крюка», волфкрюг, на щеке. Русские солдаты утверждали, что эта закорючка, похожая на свастику, — нацистский знак. Но Роман Кириллович полагал, что «волчий крюк» — просто дань увлечения ролевыми играми молодых людей в Средневековье.
— Какого зверюгу взяли. Допрашивать его будем? — спросил конвойный.
— А зачем допрашивать? — ласково сказал Макар. — Не надо его допрашивать.
— Второго такого же мы просто не взяли. Он упирался, не шел. Смысла не было его вести.
— Они убили его. Там был такой, — заговорил второй пленный. Он подыскивал определение для убийцы и не нашел определения: — Там был такой… человек. Выстрелил в лицо солдату, который сдался в плен. Убил пленного. В упор. Убил.
— Понимаю, — сказал Варфоламеев. — Бывает.
— Военное преступление, нарушение женевской конвенции. Обращаю ваше внимание.
