— Ну-у. Раскаяние, говорите. Доминанта русской литературы, по-вашему, — вернулся Варфоламеев к прерванному разговору. — Я бы согласился с этим тезисом. Но раскаяние, спрошу я вас, какого именно свойства? Личное, исповедальное, наподобие откровений графа Толстого? Я не поклонник юродства Толстого, но, допустим, это покаяние. Соглашусь в отношении Пастернака… «И разве я не мерюсь с пятилеткой, не падаю, не поднимаюсь с ней?» В этих строках не раскаяние, но растерянность. Хорошо, пусть раскаяние. Однако чаще встречаем опереточное раскаяние, как у Тургенева, у Бунина и даже у Радищева. Вы возмутитесь, вы скажете: Радищев пострадал. Но при чем здесь раскаяние? Тут парадокс: страдание писателя в остроге оказалось личным, а вот раскаяние в мерзостях России, так сказать, коллективное. В чем именно русские должны каяться коллективно?
Варфоламеев пыхнул сигарой.
— В геноциде украинцев? Нонсенс. Все прямо наоборот. Просто наш знакомый немецкий (или американский) агитатор получил задание врать: он уверяет, что идет истребление украинского населения. А на деле все прямо противоположно. Украинские воры бросают на передовую русскоязычных, кидают в топку карпатских украинцев, говорящих на венгерском. Украинцы чистят свой сельский этнос.
— Я вам не верю.
— Верите. Не верите. Какая разница? Это война. А когда воюют, то хотят убить врага. Естественно. Но конкретно украинцев никто убивать не хочет. Кроме их президента, вероятно.
— Вы не имеете права так говорить. Каждым словом вы оскорбляете русскую литературу.
— По-вашему, чаадаевская «Апология сумасшедшего» — искреннее раскаяние? Кокетство, нет? Или, допустим, «Три разговора» Соловьева? В чем каяться русскому человеку? В свинцовых мерзостях государственного строя? В равнодушии к судьбе другого, верно? Но задам встречный вопрос, а кто он — этот другой? Условный немец, который русского презирает?
Роман Кириллович был потрясен спокойным тоном Варфоламеева.
Машинально он отвечал:
— Другой — это русский крепостной. Раб. Я не сторонник демократии… — медленно сказал Роман Кириллович, — не сторонник усреднения… Но лучше уж демократия…
— Демократию, Роман Кириллович, можно сделать только из демоса. А демос таков, каков он есть. И если вам нравится устройство «демократия», но не нравится народ, то, видимо, приходится избавиться от народа, чтобы взять отдельно демократию?
— Ни в коем случае! Вы знаете мое мнение: Россия по географическому положению — империя. Но империя — это объединение Запада и Востока, а не подавление того и другого! София! Слияние!
Немцу связали руки проволокой и вели к выходу. Макар утешал немца.
— Ты не бойся, немец, — говорил словоохотливый Макар, — тебе больно не будет, ты сразу умрешь. Боль, она ведь через мозг воспринимается. А мозг я тебе сразу вышибу.
— Не убивайте, — тихо сказал пленный.
— А почему тебя не надо убивать? — с интересом спросил Макар. — Обязательно надо. Ты вот про меня пишешь, что я варвар и садист. Видишь, как верно написал. Я тебя и убью. А то получится, что ты наврал. Нехорошо.
— Не убивайте его! — крикнул Роман Кириллович, крикнул неожиданно для самого себя. — Не смейте его убивать! Возьмите меня! Меня возьмите! Меня убейте! Его не трогайте!
— Так. Хорошо. А вот за этого пленного наемника тоже жизнь отдадите, Роман Кириллович? — и Варфоламеев указал на украинца, у которого на щеке была татуировка. — Явите образец интеллигентного российского просветителя.
Макар тем временем ласково поинтересовался у украинского солдата:
— Ты нашим пленным, милый, ножом головы резал? Мне рассказывали.
— Русские мою семью убили, — неживым голосом ответил украинец. — Пришли и убили.
— А кто виноват, милый? Сидели бы вы тихо, к нашим врагам бы не шли в обслугу, мы бы вас не трогали. Все по чесноку.
— Русские убили мою семью, — повторил украинец. — Вы меня лучше сейчас убейте. Потому что, если я останусь живым, я все равно буду вас убивать.
— Сам признался, родимый, — ласково сказал Макар.
— У меня была жена. Оксана. И две дочки. Тереза и Олеся. Вы всех убили.
Пленный плакал, и тяжелые злые слезы ненависти текли по его татуированным щекам.
— Вы, русские, вы — звери. Вы нелюди. Вы выродки. Вы мою жену убили.
И он закричал так, что гудело эхо в ангаре:
— Вы за все ответите, ироды!
— Вот вы в мое положение войдите, Роман Кириллович, — попросил Варфоламеев. — Как мне поступать? Подскажите.
И Роман Кириллович Рихтер, старый ученый, с больным сердцем и испуганной душой, ответил твердым голосом:
— Если вам нужна чья-то жизнь, возьмите мою. Мне все равно не жить. А он молодой. Империи, Андрей Андреевич, строят не кровью. А благородством.
— Ну-у-у. Предложение щедрое, Роман Кириллович. Вы его сами обдумали хорошо? Вы вот тут посидите еще, поразмышляйте. А я вас послушаюсь. Поступлю согласно желанию.
— Вам обязательно надо кого-то убить?
