Из Серпухова Ефремов выехал под вечер, когда снега еще пылали на закате и розовый дым плыл над сугробами. Шофер, большеносый и большерукий парень, одетый не по сезону в кожаную куртку, ежился от холода и угрюмо молчал. Дорогой он потерял портсигар с последними папиросами и теперь очень страдал без курева. Ефремов рад был, что избавлен от разговоров с этим недотепистым парнем, интересующимся только заведениями, где продают водку.
На маленьких подмосковных заводах, где Ефремов провел четыре дня, водку было достать невозможно, и шоферу пришлось довольствоваться за все это время только флаконом одеколона, который он тайком выпил в машине сегодня утром. От приторного запаха одеколона подташнивало весь день, и шофер мрачно сплевывал под ноги. К довершению неприятностей машина начала шалить. По ухабам и колдобинам зимней дороги шофер вел ее с опаской, но все-таки на крутом повороте занесло в снег, и она остановилась. Долго пришлось повозиться, пока вытащили автомобиль из сугроба. Тут-то и случилась беда: полетел задний мост.
— Теперь самим не выбраться, — хриплым голосом сказал шофер. — Авось добрый человек возьмет на буксир. Хорошо, хоть трос с собой захватил. Как чувствовал! Вам-то зачем здесь мерзнуть? Станция верстах в трех, кое-как пешком доберетесь. Все равно вам теперь поездом надо ехать в Москву. Я-то в Подольске чинить машину буду. В день мне никак не управиться. Может, и целую неделю там проваландаюсь: мастеров молить надо да деньги подсыпать, а то они ни в какую. Избаловали… Каждый проезжий с просьбой да с мольбой. Вот они и куражатся… Шофера за человека не считают.
Теперь его еще сильней стало подташнивать от проклятого одеколона, и он корчился, всем телом наваливаясь на машину и сплевывая сквозь зубы.
Ефремов насмешливо посмотрел на него.
— Что, денатурат?
Шофер ухмыльнулся:
— Нет, коньяк «две косточки» эти дни не попадался. Я бы его через ватку пропустил, он бы очистился: пей в полное удовольствие. А тут, признаться, одеколон все кишки выворачивает.
Ефремову определенно не нравился этот парень, но неудобно было все-таки оставлять его одного на занесенной сугробами дороге, да еще в таком одеянии, как щеголеватая, но плохо греющая куртка.
— Неужели ничего потеплей не взял с собой?
— Не догадался.
— Как же ты теперь будешь?
— Ничего не поделаешь, сам виноват. Как-нибудь согреюсь, попрыгать придется. Да и на попутную машину надежда есть.
Ефремов наморщил лоб, прошелся около машины, потом снял с себя полушубок и решительно сказал:
— Сейчас же лезь в мой кожух, а мне давай куртку.
— Простудитесь вы. Холодно. Меня Елизавета Михайловна со свету сживет, если с вами что случится…
— Ладно, спорить нечего.
Парня не пришлось долго уговаривать, и он надел полушубок. В кожанке было очень холодно, и Ефремов заторопился:
— Значит, ты сам выбирайся, а я пойду на станцию. Авось раньше тебя приеду.
— Вы по окольной дороге идите, прямехонько к станции выведет.
Холод подгонял Ефремова, и он быстро зашагал по снегу. Попутных машин не было, лишь на повороте догнал он подводу с сеном, но тощая кляча так лениво плелась по колдобинам и перекатам, что он не стал просить, чтобы его подвезли, и зашагал еще быстрей.
Неподалеку от города встретилась ему еще подвода, а вскоре донесся собачий лай, послышались голоса, появились какие-то люди с фонарем.
— Ты-то откуда бредешь, человек добрый? — спросил Ефремова мужик в теплой шапке, надвинутой на лоб.
— Из Серпухова ехали в машине, да застряла она дорогой.
— А сани с сеном тебе не попадались навстречу?
— Будто видел.
— Вот ведь беда какая, не иначе как Федька опять загулял, — сказал мужик, обращаясь к своим спутникам, и пошел дальше, размахивая фонарем.
Вскоре Ефремов вышел к вокзалу. Тускло освещенное здание было очень неприглядно и казалось переполненным народом. Так оно и было. Всюду, куда ни входил Ефремов, было множество людей, и все они куда-то спешили, отчаянно толкались, надрывно горланили, и все-таки не покидало ощущение, что никто из них не двигается с места. Московский поезд, следовавший на юг, уже прошел, а севастопольский, мчавшийся на север, еще не приходил, — значит, все эти люди направлялись в Москву.
Кто они? С какой тихой пристани они снялись, чтобы пуститься в трудное странствие по далеким градам и весям?
За последнее время все чаще Ефремов обращал внимание на это скопление людей на железнодорожных станциях и на больших речных пристанях, — паровозы и пароходы увозили в разные стороны людей, бросивших старый, привычный уклад жизни. Теперь они мчались в неизведанные места, в незнакомые города, и прежде всего в столицу, где, по слухам, большая нужда в рабочих руках.
Купив билет, Ефремов отправился на поиски места, где можно было бы скоротать время до прихода поезда.