И началось все как обычно… Южный берег Крыма, курорт, тихие вечера, полные непонятной грусти. Одинокие прогулки по пляжу, по маленьким деревенькам, где всегда можно купить бутылку сухого вина. Лодка, на которой уплывал он далеко в море. И вот однажды, когда лодка качалась на волнах, а он дремал, кто-то ударил рядом веслом по воде — и он проснулся. Около его лодки плясал на волнах ялик, и белокурая женщина со смелыми, чуть прищуренными глазами пристально глядела на него. Вскоре они стали уходить в море вместе на большой четырехвесельной лодке. Женщина была немногословна, задумчива, она умела слушать, и он любил говорить с ней. А потом уже вдвоем стали они ходить в те деревеньки, где продавали вино, где можно было посидеть в тени с полным стаканом и бездумно поглядеть в глаза друг другу. Женщина — ее звали Тамара — ничего не просила, ни о чем не спрашивала. Она не лезла в жизнь этого большого и умного человека, он сам говорил ей о себе. Почувствовав, что с каждым днем сильней становится ее власть над ним, он бежал с курорта и неожиданно появился на подмосковной даче. Неизбежны были расспросы, и он откровенно рассказал жене обо всем.
Потом он понял, что напрасно это сделал. Как ни велика дружба в семье, есть вещи, в которых невозможно признаваться: удар по самолюбию чаще бывает более тяжелым, чем удар по чувству. То, что он уехал с юга и в самом начале оборвал свое увлечение, казалось Елизавете Михайловне естественным. Но то, что он увлекся другой женщиной…
Елизавета Михайловна ему и слова обидного не сказала, она просто оборвала разговор и не дослушала до конца его признания, а потом уже ни разу не возвращалась к беседе об этом, и только порой, совсем не ко времени и не к месту, замечал он нежданно грустную улыбку жены, а это значило, что обиду свою она спрятала глубоко и ничего не забыла.
После чая он ушел с Афониным в кабинет, и там допоздна они работали, уточняя цифры выпуска тракторов Старого механического за последнее полугодие и количество потребного заводу металла. Отправив Афонина часу в четвертом спать, Ефремов долго еще сидел за столом, изучая длинные таблицы цифр, составленные в Ленинграде.
Он лег в постель в восьмом часу утра, закончив доклад, к которому готовился очень долго, а написал с маху, за одну ночь.
Елизавета Михайловна решила не будить мужа к завтраку, благо сегодня был воскресный день, и часу в десятом с Афониным и младшим сыном села за стол. Только выпили по первому стакану чаю, зазвонил телефон. Елизавета Михайловна взяла трубку. Незнакомый голос попросил позвать к телефону Ефремова.
— Он еще спит, до утра работал.
— Ничего не поделаешь, придется разбудить. В Москве его ждут.
— У него и машины нет: застряла под Подольском и шофер еще не приехал.
— Тогда пусть выезжает поездом.
— Но кто его спрашивает? — все еще надеясь, что удастся отвадить настойчивого человека, спросила Елизавета Михайловна.
— Скажите, что его срочно просит Сергеев.
Елизавета Михайловна положила трубку и пошла будить мужа. Он, оказывается, уже проснулся и лежал на спине с широко открытыми глазами.
— Тебя Сергеев просит к телефону.
— Сергеев? Наверно, по важному делу. Он никогда попусту не звонит.
— Да кто он такой?
— В Цека работает, — ответил Ефремов и босиком, накинув на плечи халат, побежал к телефону.
Привычной дорогой поднялся Ефремов в третий этаж, прошел мимо часовых, открыл тяжелую дверь.
Секретарь Сергеева уже ждал его.
— Герасим Семенович сейчас вернется, вызвали к прямому проводу из Новосибирска. Вы пройдите в кабинет, подождите…
Ефремов не раз бывал уже в этой большой комнате, все стены которой увешаны географическими картами — Азиатская Россия, Урал, Центрально-промышленный район, Кавказ, и всюду пометки — то аккуратные, выведенные мелким, бисерным почерком, то с маху сделанные цветными карандашами. Он знал: всюду, где есть эти отметки, возникнут новые города, встанут домны, подымутся к небу нефтяные вышки.
Переменится все на Руси, не узнать скоро будет ее просторов… Завтра люди уйдут в глушь, будут рвать динамитом мерзлую землю, ставить красные флажки на снегу, рубить первые дома, и бесчисленные дымки поплывут над землей, преображенной человеческим трудом.
Он подошел к столу, и первое, что увидел, была запись синим карандашом в раскрытом блокноте; он невольно обратил на нее внимание и прочитал свою фамилию, после которой следовало несколько восклицательных знаков. Что это может означать? Почему после больших восклицательных знаков следуют два маленьких вопросительных и снова большой восклицательный? Почему хозяин кабинета так интересуется им?
Ефремов не успел ничего ответить себе на этот вопрос: дверь распахнулась, и Сергеев быстрыми шагами вошел в комнату.
— А, ты уже на месте, — сказал он, переходя на «ты», чего, как отметил Ефремов, раньше не было. — И пока, в отсутствие хозяина, рассматриваешь бумаги?
Оба засмеялись, и Ефремов, краснея как школьник, начал длинно и путано объяснять, что запись в блокноте заметил случайно, а вообще-то не имеет обыкновения заглядывать в чужие бумаги.