— Ты, Коля? — спросила женщина, вышедшая из дому, и сразу же побежала ему навстречу. — А я уж и не знала, что думать. Нет тебя и нет.
— Из-за машины застряли, — сказал Ефремов, входя в дом и очищая голичком сапоги от снега.
— А у нас гость! — радостно сообщила жена. — Догадайся сам, кто приехал сегодня.
Он не успел ответить. Из столовой вышел Афонин в пижаме и комнатных туфлях на босу ногу. Взглянув на него, Ефремов удивился: очень исхудал за последнее время Афонин, и его можно было принять за человека, только начинающего поправляться после тяжелой болезни.
— Ты-то какими судьбами, Евграф?
— С курорта еду.
— Ну, уж на курортника ты совсем не похож. Гляди, как на тебе пижама болтается! Прямо как на вешалке…
— Потом побеседуете, — вмешалась в разговор Елизавета Михайловна. — Ты и не объяснил, почему явился домой один, без машины, да вдобавок еще в этой подбитой ветром кожаной куртке.
Ефремов рассказал жене и Афонину, как неудачно кончилась его поездка в Серпухов, и Елизавета Михайловна забеспокоилась:
— Сейчас же пойди переоденься, а я тебе приготовлю крепкого чаю с медом. Ночью пропотеешь, простуду как рукой снимет.
Когда освеженный, выбритый, словно помолодевший, он вернулся из ванной комнаты, на столе уже ворчал самовар и Елизавета Михайловна открывала банку с медом. Афонин сидел за столом и читал газету.
— Что же ты не отвечаешь на мой вопрос? — спросил Ефремов. — Почему с курорта явился в этаком виде? Что случилось? Не заболел ли часом?
— Возражать не приходится, — сказал Афонин, откладывая в сторону газету. — Доктора с курорта вернули, велят в больницу ложиться. Чахотка…
Ефремов с удивлением посмотрел на него и только теперь заметил нездоровый румянец на бледно-желтом лице.
— Значит, лечиться надо. И где тебя угораздило заразиться?
— Врачи говорят, что у меня старый процесс идет. Но раньше был скрытый, а теперь вдруг объявился. Это ведь после ранения. Вы-то помните — под Ростовом в грудь навылет. Вот теперь и сказалось. Конечно, климат ленинградский для меня вреден — я-то ведь на Урале вырос, там гнилой погоды не бывает. А уехать из Ленинграда не могу — сжился с заводом. Придется в Питере заняться лечением.
— А может, лучше расстаться с Питером?
— Ленинград город особенный — к нему привыкаешь быстро, и потом никак уж душой от него не отлепиться… К тому же дела на Старом механическом требуют моего присутствия. План увеличивается, и только на нас надежда: ведь пока не построен Сталинградский завод, тракторы на всю страну даем мы… Да что вам объяснять, вы и без того знаете…
Долго шел за чайным столом разговор о заводских делах, неинтересный Елизавете Михайловне, и она ушла в кухню, где было еще много дел по хозяйству. Когда она вернулась часа через полтора, разговор уже шел о прошлом, о гражданской войне, и глаза обоих блестели — вспоминали бои восемнадцатого года.
Ефремов невольно стал вспоминать и о происшествиях последних дней.
Теперь, когда все успокоилось и стало на свое место, они жили, как прежде, в неустанном труде. Елизавета Михайловна ничем не показывала, что помнит о другой женщине, чуть было не вошедшей в его жизнь, но иногда, отвлекаясь от книги, Ефремов замечал устремленный на него задумчивый, грустный взгляд жены и в такие минуты просто не знал, что делать с собой.
Хорошо еще, что его отношения с той женщиной оборвались в самом начале их знакомства, не то, пожалуй, и вовсе плохо было бы ему теперь. Много лет он жил с женой без волнений и ссор, и вот неожиданно весь уклад их жизни, весь семейный, устоявшийся быт нарушился из-за маленькой женщины со смелым взглядом и с уложенными коронкой белокурыми волосами.
В дни, когда жизнь склеилась снова, Ефремову тягостно было думать об этой женщине. Рассказы Афонина снова пробудили воспоминания о давней поре. Много тяжелого и радостного было пережито вместе, и ему всегда казалось, что ничто не сможет нарушить его жизнь с Елизаветой Михайловной. Но ведь бывает порою, что негаданно рушится все под порывом ветра, и ты оказываешься неожиданно совсем не там, где рассчитывал быть, когда тучи обкладывали небо.