— Ну ладно, ладно, я пошутил, — все еще не выпуская большую руку Ефремова из своей руки, сказал Сергеев. — Давай поговорим серьезно. Чайку не выпьешь?
— Я уже завтракал сегодня.
— Ну, чаек-то душевной беседе не помешает. А поговорить нам есть о чем.
Он позвонил, вошел секретарь — невысокий юноша в костюме цвета хаки, с непроницаемым темным лицом — и чуть наклонил голову, приготовясь выслушать очередное распоряжение.
— Вы нам — того, чайку. И, знаете сами, покрепче.
— Может быть, и полотенце еще понадобится? — улыбнулся Ефремов.
— Нет, полотенца нам не нужно, — тоже улыбаясь в ответ, сказал Сергеев. — Мы не московские купцы… Они рыхлые были, толстопузые, а мы-то с тобой еще в самой, как говорится, форме.
В комнату вошла немолодая женщина в белом переднике, принесла накрытый салфеткой поднос, подала стакан чаю с лимоном Ефремову, а другой поставила на письменном столе.
— Ну вот, — сказал Сергеев, провожая женщину глазами, — хотел вызвать тебя перед моим отъездом, да не смог, дел было очень много. Зато теперь поговорим… — Помолчав и прихлебнув с ложечки чай, он спросил: — Из Москвы давно не выезжал?
— За нынешнюю зиму побывал только на подмосковных заводах.
— А я сейчас вернулся из Приуралья. Занятнейшие места! Особенно любопытна жизнь в Успенске. Лежат как медведи в берлоге да лапу сосут, не ведая того, что скоро придется им с сонным житьем распрощаться; в десять часов вечера весь город уже спит, ни единого огонька на улицах. И в домах света не зажигают: электричества-то нет, а на керосине экономят; по нынешним временам его раздобыть трудно.
Он поднял глаза, посмотрел на Ефремова и покачал головой.
— Местное начальство все всполошилось, никак не могло понять, зачем я к ним пожаловал. Ребята как будто хорошие, а поглядишь — форменные обыватели. Меня пришли встречать на вокзал с оркестром и красными знаменами, а как только я вышел на перрон, они сразу же «Интернационал» запели. Пришлось, конечно, выслушать до конца, а уж потом я им два откровенных слова сказал — долго помнить будут. Потом повезли меня в бывший купеческий дом. Поместили в горнице, где семь граммофонов с большими трубами, а вечером явились, так сказать, за инструкциями. Стал я с ними по душам разговаривать — и вижу сразу, что попал в захолустье.
Он вздохнул и постучал по столу пальцами.
— Пока сидишь в Москве, многое рисуется в розовом свете. Но стоит только копнуть пласты жизни, и сразу видишь, что кругом работы непочатый край и много еще у нас неполадок. А ведь наши медвежьи углы доживают последние дни. Все придется нам перекорежить, дыбом поднять, перешерстить. То строительство, которое мы начинаем повсюду, изменит жизнь. Время родит новых людей, у них будет и новое отношение к труду и хозяйский подход к жизни. Но ведь это же не так просто, как кажется иным, — тут горлом не возьмешь, начальственным окриком не поможешь. Работы невпроворот — и работы самой кропотливой, самой трудной — работы в массах. Пока народ в своей правоте не убедишь, никакое дело на лад не пойдет. А разъяснил, убедил — и горы сдвинешь…
— Тяжеленько эти самые горы двигать…
— Конечно, нелегко. Но нам ведь никто не обещал легкой жизни.
Сергеев открыл блокнот, перелистал мелко исписанные страницы и начал расспрашивать о положении с выпуском тракторов на Старом механическом заводе в Ленинграде.
— У меня как раз теперь гостит один товарищ оттуда. Мы с ним подробно говорили о неполадках на заводе. Но впрочем, за план они дерутся упорно. Обещают, что в нынешнем году выпуск тракторов сильно увеличат.
— Я звонил вчера Кирову, хочу сам туда съездить, посмотреть на месте, как обстоят дела.
— Вот хорошо-то, и я присосежусь.
Сергеев внимательно посмотрел на Ефремова и усмехнулся:
— Нет, тебе со мной поехать не удастся.
— Почему?
— Потом расскажу… А пока ознакомься с этим материалом…
Из множества лежавших на столе бумаг он извлек голубую папку и протянул Ефремову.
— Ко мне должен сейчас прийти один занятный человек, вот и тебе стоит при нашем разговоре присутствовать… Я попросил о нем составить небольшую справку, ты ее и прочти, пока я другими делами буду заниматься.
Ефремов сел в сторонке, у длинного стола, накрытого красным сукном, и, прихлебывая уже давно остывший чай, медленно начал читать биографию Глеба Семеновича Инокова — одного из старейших и известнейших русских металлургов дореволюционной эпохи.
Автор биографической справки был, очевидно, человеком хорошо информированным и лично знакомым с Иноковым. Ничем не выражал он своего сочувствия к нему, но и нигде плохо о нем не высказывался — дельное, связное изложение, немного суховатое, но очень точное.
Ефремов вдруг заметил, что читает справку с большим волнением: в биографии Инокова он находил черты, сходные с жизнью многих представителей старого русского инженерства, с которыми часто встречался в последние годы.