Дворянин по происхождению, из старого, но давно обедневшего рода, Иноков смолоду решил сам «сделать свою жизнь» — с институтских лет много работал на русских заводах на юге, которые только начинали тогда завоевывать свою славу. Отказавшись от нескольких выгодных предложений, он уехал после окончания института в Бельгию и там рядовым рабочим несколько лет проработал на крупных предприятиях, а потом выдвинулся, сделав несколько ценных изобретений. Из Бельгии он вернулся опытным, знающим инженером, к тому же приобрел за эти годы знакомства среди бельгийских промышленников и сравнительно легко получил назначение на металлургический завод, куда вообще-то доступ русским был чрезвычайно затруднен. Сколько унижений он перенес за эти годы — и все-таки сумел выдвинуться и стал дельцом крупного масштаба, теперь с ним считались и бельгийские хозяева. Смолоду он вынужден был ходить по министерским приемным как проситель, а со временем и сиятельные бюрократы стали заискивать перед ним.
Вскоре он был одним из самых знаменитых инженеров России, и недаром после Февральской революции с ним заигрывали кадеты, сделавшие его даже членом московского комитета своей партии. Октябрьская революция разрушила все мечты Инокова, лишила его богатства, но, не в пример другим представителям старого русского инженерства, он стал работать с новой властью.
— Прочел? — спросил Сергеев, встав из-за стола и откладывая в сторону подписанные бумаги.
— Нет, еще не дочитал. Очень интересная биография.
— Теперь уже и не дочитаешь, сам Иноков ждет приема, и мне неудобно заставлять старика ждать. Впрочем, общее представление ты уже имеешь.
Старый металлург неспешно вошел в кабинет. Сергеев встал из-за стола, пошел ему навстречу, сказал, что рад познакомиться со столь знаменитым человеком.
Старик исподлобья поглядел на него, надел старомодные очки в золотой оправе, лежавшие до того в кармане длинного, похожего на сюртук пиджака, протянул волосатую руку Ефремову и сразу направился к глубокому кожаному креслу возле стола.
Большой живот мешал старику, и он долго устраивался поудобнее в кресле, а устроившись, положил на живот руки и негромко сказал:
— Я, знаете, дома уже прикидывал, по какому делу вы меня вызываете, и, можно сказать, догадался…
— По какому же делу? — спросил Сергеев, улыбаясь одними глазами.
— Начинаете новые стройки, вот и о нас вспомнили. Может-де, пригодимся…
— Не может, а на самом деле вспомнили. Ведь опыт у вас большой, а мы только еще начинаем дело.
— Да сгодится ли вам мой опыт? — прямо сказал старик. — По-моему, вы от него откажетесь. Ведь я не столь радужно, как вы, смотрю на будущее нашей промышленности.
— А я вот недавно прочитал ваши старые работы, — Сергеев протянул ему толстую пачку книг и брошюр, — и подумал, что вы тот именно человек, которого нам не хватает.
Иноков нахмурился:
— А я недавно ваш доклад прочитал. Конечно, полет мыслей у вас орлиный, да уж слишком высоко вы парите, только очертания земли видите, а дела земного не чувствуете.
Сергеев помолчал, потом осторожно спросил:
— Значит, наши планы считаете нереальными?
— Совершенно правильно.
— И в нашу строительную программу не верите?
— Какое имеет значение, верю я или не верю? Ведь я — человек по всем статьям бывший, и если по земле еще хожу, то этим обязан только Владимиру Ильичу Ленину: он меня в свое время из тюрьмы освободил и привлек к работе по составлению плана ГОЭЛРО… В Чека-то на меня косо смотрели: как-никак, а бывший видный деятель кадетской партии…
— Это уже забыто, — решительно сказал Сергеев. — Я недавно ленинские материалы перечитывал и узнал, что Совнарком вашей работой остался доволен. А к вашему кадетскому прошлому никто из нас не относится серьезно: знаем, что включили вас в комитет только перед Октябрем, рассчитывая на вашу популярность, и к своей работе не привлекали.
— Правильно, — согласился Иноков, — был я у них вроде гастролера, присутствовал только на одном собрании. А после Октябрьского переворота весь комитет разбежался, и я волен был считать себя отпущенным на свободу из партии «народной свободы».
Он сморщил губы и внушительно сказал:
— Конечно, ни в какие идеи Пальчинского я не поверил с самого начала. Странно мне казалось, что он проповедует передачу власти цвету технической интеллигенции страны. Цвет-то мы, конечно, цвет, но политики плохие. Так уже повелось издавна на Руси. У нас бюрократия цепко за власть держалась и ни с кем ее делить не хотела. Ведь даже Милюков после революции только получил министерский портфель, а уж он ли не кричал о необходимости захвата Дарданелл и Айя-Софии! Да, политики мы всегда были неважные, а еще точнее — и вовсе не интересовались политикой. Мы ведь люди реальных фактов, а не посулов. У нас точное знание в крови. И мне кажется, что вы, большевики, правильно относитесь к нам.
Он помолчал, выжидая, не захочет ли Сергеев сказать несколько слов в ответ, но тот молчал, и он заговорил снова: