— Подарок, — усмехнулся Сергеев, показывая на чернильницу. — Прислали с Урала. Поверишь, чернил на целый год хватает — обычно наливаем с уборщицей вечером под Новый год и больше уже не доливаем до следующего декабря.
Они рассмеялись, но лицо Сергеева снова стало серьезным, и, медленно прохаживаясь по комнате, он стал расспрашивать Ефремова о его отношениях с заместителем, с Кыштымовым.
Ефремов наморщил лоб и сердито сказал:
— Противный тип. И отношения у нас самые что ни на есть плохие. Я его недавно отправил с глаз долой — и сбыл в междуведомственное экономическое совещание…
— Устал от Кыштымова, что ли? Или столкновения между вами были? Или, как иные любят говорить, не сработались?
— А черт его знает… Невзлюбил его с первого взгляда. Ничего плохого о нем сказать не могу, а душу воротит, как только о нем вспомню.
— Значит, отдохнуть от него хотел и потому сплавил в комиссию?
— По чести говоря, действительно хотел от него избавиться.
— Вот видишь, твоя личная неприязнь дорого обошлась государству.
Он подошел к столу, порылся в бумагах и извлек из желтой папки маленький листок бумаги.
— Вчера мне поручили разобраться в делах комиссии.
— Неужели Кыштымов и там наломал дров?
— Как сказать… По-моему, с ним дело плохо оборачивается. Я навел некоторые справки и установил неприятную вещь. Оказывается, мы кричим на собраниях о необходимости бороться с правыми, с кулачеством, а у нас под боком черт знает что делается. Впрочем, сейчас все узнаешь.
Он позвонил, и тотчас явился секретарь.
— Позовите Кыштымова.
Кыштымов вошел в кабинет с таким видом, какой бывает у пациента, слишком много времени потерявшего в приемной у врача, и сразу же, не дожидаясь приглашения хозяина, сел в глубокое кожаное кресло у письменного стола. Прищурив холодные глаза, он кивнул Ефремову, протянул руку Сергееву и, морщась, как от боли, спросил:
— По какому делу вызвали?
Сергеев внимательно оглядел его и ничего не ответил. В это время зазвонил телефон.
— Сейчас вернусь, — сказал Сергеев, положив трубку, и вышел из кабинета.
Наступило неловкое молчание — теперь Кыштымов уже не скрывал своего недружелюбного отношения к Ефремову, и тот, взяв газету, углубился в чтение передовой статьи о задачах партийных ячеек в борьбе с бюрократизмом.
Минут через десять Сергеев вернулся. Кыштымов, обратившись к нему, снова повторил свой вопрос.
— По скверному делу вызвал я вас, — ответил Сергеев. — Оказалось, что ваша комиссия занялась не прямыми своими обязанностями, а снабжением кулачества сельскохозяйственными машинами. Партия борется за коллективизацию сельского хозяйства, а вы укрепляете кулака, отдаете ему машины, которые мы выпускаем для колхозов и совхозов.
Кыштымов сощуренными холодными глазами посмотрел на Сергеева и решительно сказал:
— А я заботился о том, чтобы народ не голодал, и помогал производителю зерна, независимо от того, кем он является. На зерне не написано, кто его произвел — кулак или бедняк. А что с хлебом плохо, вы знаете без меня. Уже подготовлено в Москве введение заборных книжек на хлеб. С марта без них нельзя будет купить ни единого куска…
Впервые за последнее время Кыштымов говорил откровенно и, когда кончил свою короткую речь, почувствовал, что у него перехватывает дыхание. Он пожалел о своей откровенности, но было уже поздно, сказанного не воротишь. Сергеев и Ефремов не произнесли ни слова. Он был смущен этим молчанием и с волнением добавил:
— Конечно, я заботился также и о колхозах…
Он потерял свой обычный самоуверенный вид, и правая щека его стала подергиваться. Пытаясь как-то оправдаться, начал было говорить о распределении сельскохозяйственных машин за последние месяцы, но Сергеев перебирал бумаги, не слушая его, и он замолчал.
— Так, так… — после долгого молчания сказал Сергеев. — Значит, вы заботились о народе?
— Да, заботились…
— Вот, — сказал Сергеев, обращаясь к Ефремову и не глядя на Кыштымова, — типичный образец демагогии правых. Они, видите ли, заботятся о народе, о том, чтобы хлеб можно было покупать в Москве и Ленинграде не по заборным книжкам. А почему у нас хлебные трудности? Потому, что кулаки придерживают хлеб. Потому, что они срывают хлебозаготовки. Потому, что… Да о чем тут говорить! Кто по-настоящему думает об интересах народа, тот знает, что без колхозов и совхозов у нас товарного хлеба не будет. А вы, Кыштымов, помогали кулаку укреплять свои позиции, вы отдавали ему самое дорогое — машины для обработки земли.
Кыштымов слушал с равнодушным, скучающим видом, потом вдруг заерзал в кресле и поднялся:
— Значит, мне сдать дела междуведомственной комиссии?
Сергеев проводил взглядом уходящего из комнаты Кыштымова и медленно заговорил, обращаясь к Ефремову: