— О главном мы договорились. Если будет трудно с рабочей силой, немедленно телеграфируй, людей пришлем. Теперь скажу тебе под секретом одну вещь не для общего, так сказать, пользования: Политбюро уже решило, что партконференция соберется весной. Там предстоит большой бой с правыми. Ты слышал слова Кыштымова? А понял, в чем их смысл? Они уже открыто выступают в защиту кулачества. Ты, наверно, будешь на конференции. Надо, чтобы к этому времени у тебя дело уже шло. Помни: ты выполняешь большое партийное поручение.
Ефремов вышел из здания Центрального Комитета в восьмом часу вечера. Уезжая с дачи, он условился с Афониным о встрече на работе и, не вызывая машины, решил пройтись пешком — времени до отхода ленинградского поезда еще много.
Уже стемнело, и прохожих на улицах было мало, только у хлебных магазинов и у молочных стояли еще очереди. Со звоном неслись по бульварам трамваи. Возле кино, на плохо освещенных улицах, толпились подростки. Сугробы выросли за день: с утра мела метель.
Ефремов с волнением вспоминал вчерашнюю ночь, проведенную на грязном и многолюдном вокзале в Подольске… Как мгновенно изменилась его судьба с прошлого вечера, когда он сидел в станционном ресторане и слушал беседу о соловьях, испорченных примером плохого певца. С сегодняшнего вечера он занят большим, новым делом, и скоро предстоит ему переворошить тишайший захолустный Успенск, пробудить к жизни далекие, веками спавшие просторы лесостепи…
Когда он пришел в Высший Совет Народного Хозяйства, первым, кого он увидел, был Афонин, спускавшийся по лестнице. Его исхудалое лицо казалось очень усталым и постаревшим, и сердце Ефремова сжалось: недолго протянет, если будет работать с таким же напряжением. Ничего не поделаешь, надо на отдых… Но Афонин, казалось, не понимал грозящей ему опасности и, улыбаясь, сказал, что сегодня чувствует себя лучше. Сразу же по приезде в Ленинград сообщит телеграммой, как идут дела на Старом механическом.
— Твоя телеграмма меня уже не застанет, — сказал Ефремов, стряхивая снег с шапки.
— Почему? — спросил удивленный Афонин.
— Получил новое назначение. Уезжаю на Южный Урал.
Афонин огорчился.
— Недолго поработали вместе, — сказал он, покашливая. — А ведь как хорошо начали…
— Кто знает, может, еще встретимся на работе. Ты мне, во всяком случае, пиши — интересно знать, как у вас дальше дело пойдет с тракторами.
Афонин ушел опечаленный, а Ефремов допоздна оставался в своем кабинете: нужно было разобрать бумаги и подготовить все для сдачи дел. В первом часу ночи он вызвал машину и поехал на дачу.
Окно в столовой было еще освещено, и узкая полоска света тянулась в черный, словно обугленный, сад.
Скрипнула дверь, и Елизавета Михайловна вышла на крыльцо в теплом оренбургском платке.
— Ну, как ты сегодня? — спросила Елизавета Михайловна. — У меня почему-то неприятные предчувствия после звонка из Цека — кажется, что опять надо собираться в дорогу. Только и было у нас жизни, когда ты работал на подмосковном заводе.
За чаем Ефремов рассказал обо всем, что случилось сегодня, и тотчас стали составлять планы на будущее. Решили, что до весны Елизавета Михайловна останется на даче с младшим сыном, а весной Ефремов приедет за ней и отвезет в новые края. Убрав со стола, Елизавета Михайловна принесла географический атлас и отыскала на карте Урала маленький кружок — город Успенск.
— Вот здесь и придется нам провести несколько лет, — сказал Ефремов. — Места, говорят, не очень веселые.
— Какое уж нам веселье нужно, — вздохнула Елизавета Михайловна. — Для меня ведь нет другой жизни, кроме как с тобой.
Скрипнула дверь, и на пороге показался высокий худенький мальчик в синей фуфайке.
— Вы что смотрите? — спросил он, подбежал к отцу и с любопытством заглянул в атлас.
— Смотрим, где жить будем.
— Разве мы уедем из Москвы?
— Вы пока в Москве остаетесь, я один уеду. А потом вернусь и вас с собой возьму…
— А далеко ехать?
— На Урал.
— А там охота есть?
— Ну какая еще охота! Ты стрелком стал, что ли?
— Нет, правда, я ходил раз на охоту с дядей Николаем и чуть не убил куропатку. Он мне из своего ружья дал стрельнуть.
— Один раз не считается, — рассмеялся Ефремов.
— Вот и он мне тоже так сказал. Но я обещал ему научиться хорошо стрелять, а когда вырасту, стану охотником.
— Ну и хорошо. А сейчас — марш спать.
Сын ушел, Ефремов долго еще рассматривал с Елизаветой Михайловной карту Южного Урала.
С утра у Афонина поднялась температура. Олимпиада Матвеевна тотчас велела ему лечь в кровать, укрыла теплым одеялом, на ноги положила свою меховую шубу и отправилась на кухню — готовить какое-то чудодейственное варево из свиного сала, молока и сосновых почек, которым, несмотря на все возражения мужа, поила его три раза в день.