На столике возле кровати уже несколько дней лежала толстая потрепанная книжка — роман, который Афонин давно собирался прочесть. На беду, все время кто-нибудь мешал и отрывал от чтения. Поминутно подходила к кровати жена, то поправляла сползший на пол край одеяла, то взбивала подушки, то подносила очередной стакан своего варева.
Напуганные болезнью отца, дети выглядывали из-за двери и шепотом делились своими наблюдениями.
— Глаза закрыл. Спит.
— А теперь проснулся, книжку взял.
Афонин услышал их перешептывание и спросил:
— О чем это вы, ребята?
Они тотчас же подбежали к кровати, уткнулись лицами в одеяло и громко стали смеяться.
Беленький и худенький Витя смеялся тоненьким голоском, а у маленькой толстушки Кати смех переливался в горле, словно вода булькала в бутылке. Старший — Андрюша — был в это время в школе, на утреннике.
— У, какое теплое одеяло, — сказала Катя и потянулась к отцу.
На улице послышалась музыка — мимо проходили красноармейцы.
Ребята тотчас же бросились к окну и, забыв обо всем на свете, с увлечением стали наблюдать за музыкантами.
— Папа! — закричал Витя. — А из чего делают барабан?
— Не знаю, — признался Афонин, — никогда не имел дела с этим инструментом.
— А все-таки из чего?
— Наверно, из шкуры.
— Из чьей шкуры?
— Должно быть, из козлиной или ослиной…
— А ослу больно, если бьют по шкуре?
— Шкуру снимают с убитого осла, значит, не больно.
Витя не слышал ответа отца — как раз в это время прохожий, шедший по тротуару, увидел два носа, приплюснутых к оконному стеклу, и, подняв руку, что-то крикнул ребятам. Хоть этих приветственных слов они не разобрали, но тотчас же откликнулись.
Вошла мать, позвала их пить молоко, и они с видимым неудовольствием отошли от окна.
Пока Олимпиада Матвеевна поила детей молоком и перестилала постель, Афонин, накинув на худые плечи халат, стоял у печки и грел руки.
— Беда с ними, — сказала Олимпиада Матвеевна, — вчера опять плакали, что еще чуть не год остается до школы. Андрюше завидуют…
— Слышал я, как они вчера с вами обоими воевали.
Зазвонил звонок, и Олимпиада Матвеевна бросилась открывать дверь. Через несколько минут в комнату вошел разрумянившийся с мороза Самсон Павлович. Вытирая лоб носовым платком, он сразу же загудел:
— Вспотел ужасно, а ведь к вам легко подыматься — только во второй этаж.
— В такой-то мороз — и жарко?
— У плиты полдня простоишь, так накалишься сам, что пар изо всего тела идет. А я ведь пришел по делу.
— Я тебе и без дела рад.
Самсон Павлович сдвинул дужку очков на кончик носа и посмотрел на Афонина поверх стекол:
— Думал, думал и додумался. Ведь ничего зазорного нет в том, чтобы работать в заводской столовой. Нам нужно народ кормить, и ничего почетней этого дела нет. Старого заведующего проверил — он вором оказался. Каков? А рабочие уходили из столовой голодными. Я это сегодня установил точно.
— Ревизовал его, что ли?
— Нет, ведь вора за уши редко вытащишь. У него, черта, квартир в городе, что у лисицы нор. Все время машина по его поручению развозит ворованные продукты. Завтра я и заведующего и шефа гоню с завода. Нашел хороших ребят. Ну, а теперь, Евграф Григорьевич, пришло время вспомнить о своем обещании. Я, конечно, из деликатности тебя не беспокоил, а теперь уже откладывать больше нельзя.
— Я же тебе говорил, что всем поможем. Киров уже два раза звонил, справлялся, наладили ли мы питание рабочих.
— Ну, в этом отношении у меня есть новости, — вздохнул Самсон Павлович, толстыми пальцами свертывая самокрутку. — Только что из Смольного.
— Ты?
— А кто же другой?
— Тогда рассказывай, о чем там беседовал.
— Очень даже просто, — ответил Самсон Павлович и чиркнул спичкой. Коробок казался крошечным в его огромных руках, и Афонин рассмеялся:
— Никак не могу привыкнуть к твоему объему, Самсон Павлович. Габариты, можно сказать, сверхъестественные.
— Знаешь, — улыбнулся Самсон Павлович, — вчера ко мне даже оператор кинохроники приезжал. Говорит, что я — совершеннейший Гаргантюа.
— А кто же это такой?
— Великан из одного французского романа, — охотно пояснил Самсон Павлович и добавил: — Пристал ко мне оператор: «Позвольте, говорит, вас у плиты снять в колпаке. Лучшая будет агитация за хорошее питание». Но я его прогнал, конечно.
— Строгий же ты!..
— А мне кажется, вроде карикатуры получилось бы: рабочих кормим плохо, а у заведующего столовой брюхо как бочка, — сказал Самсон Павлович.
— Шутки в сторону, — нетерпеливо перебил Афонин. — Меня гораздо больше интересует, о чем ты говорил с Кировым.
— Рассказал я ему о твоем недомогании, и он забеспокоился: не вовремя заболел, говорит. В нынешнем году план выпуска тракторов увеличивается, твой опыт пригодился бы… Надо тебе поправляться.
— Поправлюсь, — уверенно ответил Афонин. — К тому же сейчас легче работать. От Богданова-то мы уже избавились. Он на прощание всех рассмешил. Вот уж воистину: из дурака плач смехом прет… Разослал он извещение, в какие часы будет принимать начальников цехов. И рекомендовал к тому же заявки на прием сдавать в письменном виде и заблаговременно. Например, если поток остановится, в тот же день к директору не попадешь.