Самсон Павлович рассмеялся, и все вокруг задвигалось и заходило: стаканы на столике стали приплясывать, а погашенная самокрутка, положенная им на стул, слетела на пол.
— Экий ты, словно гром гремит…
— Сам не рад, — согласился Самсон Павлович, — но сейчас ты виноват: рассмешил очень.
— А уже после его ухода получило заводоуправление заказанные им бланки с надписью: «Директор Старого механического завода в городе Ленинграде товарищ Богданов». Понимаешь? Сам себя товарищем величает, словно это какой-то титул.
На этот раз Самсон Павлович рассмеялся тихим смешком и развел руками:
— Соловья баснями не кормят, Евграф Григорьевич. О деле надобно потолковать сегодня же.
— Насчет столовой?
— Нет, насчет Киры Демьяновны.
— А какое она имеет отношение к нашим заводским делам?
— Значит, ты позабыл свое обещание? Ну, ничего, я тебе напомню. Ведь я согласился идти на работу в столовую только в том случае, если ты мне Киру Демьяновну отдашь. У нас ведь не повар, а поваришка, он и борща хорошего сварить не умеет. А у ребят, сам знаешь, какой аппетит…
Афонин покачал головой:
— Не вовремя ты ко мне пристал с Кирой Демьяновной.
— И рад бы не тревожить тебя, да не выйдет ничего иначе…
Олимпиада Матвеевна вошла в комнату, чтобы дать мужу питье, но Афонин сразу же ошарашил ее неожиданной новостью:
— Придется, Липа, нам расставаться с Кирой Демьяновной. Это дело уже решенное.
— Что ты, голубчик! — воскликнула Олимпиада Матвеевна. — Никак не могу с тобой согласиться! Ведь весь наш дом без нее развалится…
— Надо ее отпустить, — вздохнул Афонин. — Теперь уж выхода нет. Самсон Павлович иначе не соглашается заведовать столовой. Мне, говорит, надо сразу авторитет завоевать, а ведь тут одними словами ничего не добьешься. Тут больше хорошим, наваристым борщом докажешь, чем словами…
Олимпиада Матвеевна заохала и завздыхала:
— Представить не могу, как я с ребятами без нее управлюсь. Главное, так не повезло, что ты свалился, а теперь и она уйдет. Да и согласится ли она? Чем ей тут плохо? Ребята на ее глазах выросли, как родные…
— Сейчас Кира Демьяновна в гостях, — сказал Афонин. — Вернется домой, мы ее и спросим. Пусть сама решает…
С некоторого времени Степан Игнатьев пристрастился читать те книги, которые читала его сестра. Вернувшись с работы и немного отдохнув, он поднимался к ней на верхотуру и просил дать ему какую-нибудь новую книгу. Потом весь вечер он лежал на кровати и, читая, делал на полях отметки карандашом. Таня никак не могла отучить его от этой привычки.
— Я лучше запоминаю, когда отмечаю полюбившиеся места, — оправдывался он. — Ты сама говорила, что все ученые так работают…
— Но они делают отметки только на собственных книгах, а ты мне две библиотечные книги испортил за последние дни…
— Ну ничего, я сотру пометки резинкой. Только перепишу их сначала.
Про Степана дома говорили, что он любит «писанину». Поэтому никто не удивился, когда однажды Степан принес домой толстую клеенчатую тетрадь и сообщил за обедом, что взялся вести дневник бригады, о которой было уже много заметок в ленинградской печати. Дневник вел Надеждин, а во время своих отъездов из Ленинграда поручал эту работу Степану.
Вечером, перечитывая дневник бригады, Степан вспомнил, что уцелели записи школьных лет, отыскал их в ящике отцовского стола и долго перелистывал перемаранные синие тетради. Чего только не нашел он там! Афишки театральных представлений и листки с подсчетом очков, завоеванных футбольными командами, пересказы знаменитых фильмов и черновики любовных писем…
Многое изменилось в его жизни за последнее время, и теперь Степану странно было бы представить себя танцующим модный фокстрот в зале, где завитые парни и девушки с крашеными ногтями проводят все свое свободное время.
Когда заболела мать Зины, Надеждин уехал в Москву и там задержался на две недели. Дневник бригады аккуратно вел Степан, и Надеждин, вернувшись, похвалил его за обстоятельность записей. Правда, в них Степан слишком много писал о самом себе, но это было естественно: ведь он был одним из наиболее активных слесарей в бригаде Буркова.
Вот эти записи: