Сегодня я пришел на завод за час до начала работы: надо было взять в тигельной кузнице материал для нашей стенной газеты. Ребята встретили хорошо, спрашивали про нашу ударную бригаду. Они собираются к нам на экскурсию, хотят посмотреть, как идет у нас дело. Когда я пришел, они ругали молодых кузнецов, которые за последнее время дали много брака. Сталь они кладут на ветерок, чтобы стыла скорей, вот и получаются трещины. Те оправдывались, а старики приводили в пример Буркова — вот, говорят, самостоятельный парень: хоть молодой, а уже бригадир и горбом заработал авторитет. После работы я сказал об этом Буркову, и он помрачнел. С завода шли домой вместе, и он рассказал мне, что бригаде теперь будет тяжелей. Оказывается, Константина Ильича Бакланова и Егорова от нас забирают. Считают, что теперь сами справимся, а их дают в новые бригады, где дела идут плохо. Бурков больше всего боится, что дадут нам сырых ребят: ведь бригада наша молодежная, и пополнять нас будут новенькими рабочими, только что пришедшими на завод.
В обеденный перерыв дядя Костя и Егоров объявили нам, что работают в нашей бригаде последний день. За обедом разговорился с ними и, к удивлению своему, узнал, что оба они — страстные охотники. В субботу вечером иногда уезжают на охоту и в понедельник, прямо из лесу, возвращаются к станку. Говорили, что скоро начнется охота с подхода к токующим глухарям на утренней заре. Я признался, что не знаю, как это глухари токуют, и дядя Костя пообещал как-нибудь взять с собой на охоту. «Пока сам не увидишь — не поймешь». Вечером мы прощались с ними. Дядя Костя сказал, что будет к нам заходить, по старой памяти. Уходя, даже прослезился: хорошие вы, говорит, ребята. Бурков рассердился: нас, говорит, еще хвалить не за что. Особенно Пашку Костромитинова. Он два дня прогулял, явился с распухшей мордой после пьянства. К тому же — без копейки денег. Обедать не пошел, пока я не дал ему полтинник, — значит, жрать было не на что. Бурков его отозвал в сторонку и долго отчитывал наедине.