Это был последний день, когда Мезенцов мог распоряжаться своим временем как хочет. Сегодня вечером он уезжает в армию… На прощанье он долго гулял по городу. Хотя время сейчас летнее, а на улицах очень свежо. Холодный ветер со взморья дул все сильней. В заливе горели штормовые сигналы.
Впрочем, Мезенцов уже давно привык к капризам ленинградской погоды. А вот девушке, стоявшей на грузовике, сейчас было холодно. Шелковое платье и сандалии плохо защищали от ветра.
Мезенцов подошел к грузовику. На плакате крупными буквами было выведено: «Цветы не роскошь, а украшение быта». Тут же стояло несколько горшков с геранью.
Вот оно что: оказывается, девушка продавала цветы, и директор магазина заранее поспешил предупредить ленинградцев, что цветы — не роскошь…
Глаза Мезенцова неожиданно встретились с измученными глазами девушки в шелковом платье.
— Купите цветы, — тихо сказала она.
— А как торговали сегодня? — спросил Мезенцов.
— Все цветы продала, а вот герань осталась. Не берут.
— Это почему же?
— Говорят — мещанские цветы.
Мезенцов рассмеялся, и девушка улыбнулась в ответ, снимая нитяные перчатки и дуя в кулачок.
— Сколько же у вас осталось горшков?
— Восемь штук.
— Ну и хорошо, я все покупаю.
Девушка благодарно улыбнулась: продав цветы, она сможет наконец вернуться в магазин и расстаться с этим неуютным перекрестком, где так свирепо дует ветер с балтийского взморья.
— Вы с собой возьмете? Завернуть?
— Нет, уж придется их завезти ко мне домой.
Девушка получила деньги, записала адрес Мезенцова и, весело махнув ему на прощанье рукой, заторопила шофера.
— Мигом домчим, — сказал рябой парень, высунувшись из кабины.
— Только вы уж, пожалуйста, и плакат мне оставьте.
Девушка удивленно посмотрела на него.
— Нет, плакат нам самим нужен, — ответила она решительно. — А то, знаете, кое-кто подсмеивается над нами.
Так и не удалось Мезенцову упросить ее расстаться с плакатом.
Впрочем, он был рад, что помог ей, и на прощанье тоже помахал рукой. А в это время уже загремели на улице трубы духового оркестра, и Мезенцов увидел почетный караул моряков, возвращающихся в казармы флотского экипажа.
Маленький моряк шагал впереди сводного караула: в его картинной выправке, в той четкости, с которой он отдавал команду, чувствовался настоящий кадровый офицер.
«Такой маленький, а с какой легкостью несет свое грузное тело», — подумал Мезенцов, провожая потеплевшим взглядом уходящих вперед моряков.
Только встретила его Галина Петровна, сразу же привлекла к себе и поцеловала в лоб:
— Спасибо за цветы…
Он, конечно, не сказал ей, почему купил горшки с геранью, и молча прошел в комнату. Все здесь казалось ему чужим. Портрет сына, висевший на стене, Галина Петровна обвела черными чернилами, и это показалось фальшивым Мезенцову. «Лучше бы о сыне заботилась, не уезжала, не бросала бы на руки старухе матери… А теперь незачем выставлять свою боль напоказ, все равно не поверю».
— А у меня новости, — сказала Галина Петровна, вслед за ним входя в комнату и садясь на кушетку. — Знаешь, я сегодня целый день провела в театре Орловского. Там мне устроили просмотр и, представь, зачислили в труппу. Орловский был очень мил и много рассказывал о театре, о писателях, об актерах. Я смеялась, услышав повествование о театральной судьбе Надеждина, помнишь, того самого корреспондента, который ухаживает за Асей…
— Мне Ася об этом ничего не говорила.
— Щадила твои нежные чувства, ведь ты как-никак друг юности и был в нее влюблен.
— Ничего подобного, — холодно ответил Мезенцов. — Это только твое воображение. Мы с нею были просто товарищами.
Галина Петровна нахмурилась и тем же беззаботно-игривым тоном продолжала:
— В конце концов, меня не интересует, влюблялся ли ты в Асю. А Надеждин-то, оказывается, пьесу написал. Там у него одни мужчины действовали, женских ролей он не предусмотрел, так как их в цехе по штатному расписанию не положено… Получилось очень смешно: сплошные заседания и митинги.
Мезенцов сказал вдруг:
— Все равно Надеждин — очень честный парень, и стыдно над ним смеяться.
Галина Петровна сердито поморщилась и замолчала. Больше они уже не разговаривали. Мезенцов ушел в ванную комнату переодеться и через несколько минут вернулся в военной форме — в гимнастерке, зеленых брюках, грубых юфтевых сапогах, смазанных ружейным маслом.
Он боялся неизбежных при прощании лишних разговоров и надеялся, что жена спит: тогда совсем легко уйти из дому, только нужно оставить на столе записочку. Но Галина Петровна не спала и сухими без блеска глазами посмотрела на Мезенцова, когда он вошел в комнату.
— А военная форма тебе идет! Ты в нее как влитый…
Против ожидания прощание долго не затянулось, и Мезенцов выбежал на лестничную площадку. Дверь захлопнулась за ним с тяжелым звоном, и через пять минут он уже сел в трамвай, шедший на вокзал.