Дорогой снова вспомнились самые первые дни знакомства с Галиной Петровной, странная и нелепая история женитьбы. Познакомились они в Ленинграде на студенческой вечеринке, и чем-то заинтересовала Мезенцова Галина Петровна, на какое-то мгновение привлекла его внимание. Он провожал ее до дома в злую метельную ночь. Слушая ее признания, он и мысли не имел о том, что когда-нибудь в его жизнь войдет эта хорошенькая женщина с копной растрепанных белокурых волос. Они расстались, не условившись снова встретиться, но через несколько дней в комнату общежития пришла Галина Петровна и допоздна засиделась, — оказалось, что у них есть общие знакомые. С тех пор она приходила незваная, непрошеная, робко спрашивала, не отвлекает ли от занятий, и, если Мезенцов говорил, что ему надо готовиться к зачетам, тотчас же прощалась и долго слышно было, как стучат ее высокие каблучки по каменным ступеням крутой лестницы студенческого общежития. А потом настала весна, пришли белые ленинградские ночи, приятель Мезенцова уехал на практику, и снова стала наведываться Галина Петровна.
Однажды в поздний час стояли они вдвоем у раскрытого окна. Хрупкими казались очертания огромных зданий, и странный синеватый отлив был на невысоких волнах. Золотые купола соборов и шпили старинных строений отчетливо видны, как днем, но нет вокруг чистого дневного блеска. Что-то призрачное, сказочное в огромном просторе, раскинувшемся за узким окном.
Галина Петровна села на подоконник, глянула вниз и зажмурилась. Потом ее рука нашла руку Мезенцова, и, снова открыв голубые глаза, Галина Петровна сказала:
— Вы могли бы так сильно полюбить, чтобы броситься вниз с седьмого этажа, если бы знали, что ваша любовь отвергнута? — И, прежде чем он ответил, добавила: — Конечно, не сможете. Ведь вы цельный человек, именно потому мне и нравитесь. А я бы смогла! Ведь я сильно люблю. И знаете кого? Вас, Никита. Вы очень красивы.
Он действительно был красив — с высоким белым лбом, с непокорными каштановыми волосами, с глазами зеленого отлива — «как у кота», смеясь, говаривала Галина Петровна.
Сколько раз впоследствии думал Мезенцов о том, как подействовали на него странные слова сумасбродной молодой артистки. По характеру он был человеком спокойным, рассудительным, а вот женился нелепо, безрассудно. Как он жалел о своем необдуманном шаге, как горевал в долгие месяцы разлуки, когда жена уезжала на гастроли.
А как дальше сложится их жизнь? Теперь, пожалуй, нечего об этом и думать… Ведь он и сам не знает, куда его направят, в какую часть придется ехать… Дороги, дальние дороги впереди, и скоро ли увидит снова жену, он и сам не знает.
Поздняя ленинградская осень. Дождь льет как из ведра, по окраинным переулкам не проехать, на заболоченных пустырях хлюпают под ногами кочки, и редкий прохожий решается пройти от Старого механического до взморья. Безлюдно в эту пору в тихом переулке, где стоит покосившийся от времени дом Игнатьевых. Снова нужно чинить крышу, потолок неожиданно стал протекать, и всюду по стенам расплылись желтые пятна.
Дмитрий Иванович и Степан в отъезде, пришлось нанимать кровельщиков. Таня ходит по дому в комбинезоне, в высоких сапогах с брезентовыми голенищами, — поминутно выбегает она в палисад и оглядывает со всех сторон крышу. Починили ее плохо, кровельщики заявляют, что они не виноваты: железо проржавело, стропила прогнили, дом давно пора уже сносить на слом. Пожалуй, они правы, и на этот раз даже Мария Игнатьевна ворчит:
— Нечего больше упрямиться, надо переезжать отсюда. Вернется папа из Обрадова, я ему обязательно скажу, Танечка, что больше зимовать тут не будем. Как-нибудь эту зиму перебьемся — и прощай старый дом.
— Жалко будет папе с ним расставаться, ведь здесь прошла вся ваша жизнь, да и столько поколений до вас тут жили, — говорит Таня. — А впрочем, пришло время жить по-новому. Я слышала недавно разговор папы со Степаном. Оба жалели, что придется отсюда уехать, но все-таки подали заявления на квартиру в новом доме.
— И правильно сделали! — вздыхает Мария Игнатьевна. — Сил нет больше заниматься ремонтом. К тому же и тоскливо здесь, глухо. Конечно, когда дома народу много, скучать не успеваешь, а сейчас… Ума не приложу, как ты здесь одна останешься в нынешнюю осень.
— Ничего, мама, — успокаивает Таня, — у меня сейчас работы много, буду заниматься, да и ты скоро вернешься из Москвы.
Впервые за последние годы одна уезжает в Москву Мария Игнатьевна, и сборам уделяется много времени. В Москве ей предстоит участвовать в работе совещания по народному образованию, а жить она будет у сестры, — наверно, привезет в Питер много новостей, а то за последнее время от Прозоровских писем нет, неизвестно, как живет Аграфена Игнатьевна и вся их семья, что с Асей.
— Ася тоже не пишет, — жалуется Таня. — В прошлый раз, когда была в Москве, в Ленинград не приехала, а теперь, наверно, по-прежнему киснет в своем Энске.