— Председатель правильно сказал, что жизнь члена партии должна быть чиста. Член партии должен всю свою душу высказать перед таким собранием, какое происходит сегодня. Вот и надо поставить вопрос прямо: не собирается ли Беркутов обмануть партию?
— Что вы хотите сказать этим? — спросил кто-то из присутствующих.
— Что? А вы как думаете? — сердито крикнул он в ответ. — Кроме того, что я говорю, ничего сказать не хотел.
— Товарищ Бодров, — перебил председатель, — не вступайте в частные разговоры и говорите короче.
— Пожалуйста, если хотите, я могу говорить коротко. Я утверждаю, что на этой чистке нет того, кого мы чистим. Нет самого Беркутова.
Все рассмеялись, и так громко, что несколько минут Бодров не мог произнести ни слова.
— Вместо Беркутова присутствует на этой чистке человек, скрывший свое имя. Тот, кого вы сейчас проверяете, не Беркутов, а человек, присвоивший чужие документы. Я утверждаю, что это предатель. Я требую проверки всего сказанного им. Таким людям не место в партии.
Он сел, вытер пот со лба. Руки его тряслись. Красный галстук в горошину сбился в сторону.
— Я кончил.
В зале стало тихо. Все смотрели на Беркутова настороженно и внимательно, как будто испытуя его, а он сидел все в той же позе, низко опустив голову.
— Товарищ Беркутов, — сказал председатель, и в голосе его появились неожиданно холодные, угрожающие ноты, — вам как члену партии предъявлено тягчайшее обвинение. Вы знаете, что угрожает вам как коммунисту, если обвинение, выдвинутое против вас, подтвердится?
Беркутов ничего не ответил.
— Скажите коротко и прямо, прав ли товарищ Бодров?
Беркутов все еще молчал, и это начало удивлять присутствующих.
— Почему вы молчите? Можете же вы наконец ответить…
Беркутов поднялся со стула, откашлялся и тихо, так что его не слышали сидевшие в задних рядах, ответил:
— То, что он говорит, правда. Я не Беркутов. Настоящая моя фамилия Ненароков. Илья Навсикакиевич Ненароков.
Собрание сразу зашумело на сто голосов. Бодров, привскочив на стуле, яростно закричал:
— Видите? Я говорил. Сущая правда.
— Может быть, вы не откажетесь все-таки объяснить, — сказал председатель, — почему вы взяли чужую фамилию и для чего втерлись в партию?
— Я скажу, — ответил Беркутов, — я могу ответить, но, может быть, это не очень интересно.
— Чересчур скромничаете, — выкрикнул Бодров, — очень даже интересно.
— Что же, я, пожалуй, начну, — вдруг меняя манеру разговора, сказал Беркутов, — но это довольно длинный, хотя и занимательный рассказ. Сейчас, сейчас, только закурю…
Он вынул из кармана папиросу, закурил и, ни на кого не глядя, начал свой странный рассказ:
— Недавно я снова припомнил всю свою жизнь, и, надо сказать, по странному случаю. Как-то на днях поехал я поужинать в ресторан. За соседним столом сидели двое сильно подвыпивших молодых людей и оживленно беседовали о чем-то. Я прислушался к их разговору. Они просматривали четвертую страницу «Известий». На четвертой полосе, как вы знаете, печатаются иногда списки лиц, меняющих фамилии. В этот день был напечатан подобный список. Иван Никанорович Сукин, происходящий из граждан города Рыбинска, менял фамилию. Он хотел стать Менделеевым. Молодые люди решили написать в рыбинский загс, что у них есть отвод. Они требовали, чтобы у нас остался хоть один Сукин. Они утверждали, что Сукин не имеет права называться Менделеевым. И вот, прослушав их вздорный и нелепый разговор, я вспомнил неожиданно, что я именно такой Сукин, что я живу по чужим документам и подлинная моя фамилия — Ненароков. Я вспомнил всю свою жизнь шаг за шагом. Вспомнил с того самого дня, когда я перестал быть Ильей Навсикакиевичем Ненароковым. Случилось же это так. Я жил тогда в Семипалатинске. В городе давно уже поговаривали, что красные войска собираются отступать. Я лежал в больнице — мне месяца за два до этого сделали сложную операцию. В теплый весенний день я вышел из больницы. Я шел по улице с синим узелком под мышкой. В узелке было белье, краюха черного хлеба.
— Слишком много беллетристики, — сказал председатель комиссии. — Берите прямо быка за рога.
— Я подошел к берегу Иртыша и неожиданно услышал доносившиеся откуда-то выстрелы. Плохо дело, решил я, должно быть, красные отступают, и, сказать по правде, мне стало не по себе. Все-таки я отчасти сочувствовал большевикам. Именно отчасти. Был я все-таки бедным счетоводом Ненароковым, служившим в конторе купца Файдулина. Итак, продолжаю. Я остановился и прислушался к выстрелам. Сомнения быть не могло: где-то вблизи идет бой. Я не воевал на германском фронте, так как был белобилетником, и впервые находился так близко от войны. Я побоялся сразу возвращаться домой. Пошел в сад, на берег Иртыша, положил под голову узелок и прилег ненадолго: от свежего воздуха начинала кружиться голова. Я заснул. Когда проснулся, было уже темно. Я поднялся с земли и хотел уходить, но заметил, что около меня, притаившись, лежит человек.
— Кто вы? — спросил я его.
— А кто вы? — ответил он вопросом, и я увидел, что в руке у него браунинг.
— Я счетовод, только что выписался из больницы и не знаю, что здесь происходит.