Человек улыбнулся, спрятал браунинг в карман и приподнялся с земли.
— Вот что, — сказал он, — мы отступаем, мне угрожает смерть. Я должен скрыться. Но в этом городе я человек новый. Согласитесь ли вы мне помочь?
— Пожалуйста, — ответил я, — я могу спрятать вас у себя. Пойдемте.
Мы пошли с ним по саду, и мне вдруг пришла в голову удивительно удачная мысль. Я спросил у него:
— Кто вас знает в Семипалатинске?
— Только два человека, — ответил он, — секретарь укома и его заместитель. Я еще даже и не стал на учет в этом городе. Как только я приехал, сразу же почти началась пальба. Я был у секретаря укома, когда в комнату ворвались белогвардейцы.
— Ну и что же? — спросил я, чувствуя, что меня начинает пробирать мелкая дрожь.
— Их обоих убили, а я бежал. Меня преследовали…
— Вы были одеты так же, как сейчас?
— Да.
— Это очень плохо. Давайте поменяемся одеждой. Меня здесь все знают, и в случае чего я всегда сумею оправдаться. Скажу, что кастелянша в больнице потеряла мое пальто.
Он согласился, и мы тут же переоделись. Я натянул на себя широчайшую шинель с медными орлами на пуговицах, на голову надел потрепанную армейскую фуражку.
— Здорово, — сказал он, — как сильно вы изменились. Пойдем.
Мы пошли по саду. Минут через пять, когда мы вышли на улицу — а было уже поздно, — на улице залаяли собаки. Собак в Семипалатинске очень много, и все они невероятно злы. Но мы, понятно, не боялись собак и быстро шагали по переулкам, торопясь домой.
— Стой! — кто-то окликнул нас, и, прежде чем мы успели что-нибудь сообразить, нас уже обыскивали. Молоденький прапорщик в большой фуражке, надвинутой на самые брови, и странного вида господин в котелке и галошах навели нам прямо в лицо электрические фонарики и, переглянувшись, коротко приказали:
— Взять!
К нам подскочили солдаты, вскинули винтовки наперевес и куда-то погнали. Мы думали, что нас ведут в тюрьму, но на самом деле нас привели в сарай, где лежали несколько раненых красногвардейцев, и заперли на замок.
— Теперь пропали, — шепнул мой спутник. — Не вини меня.
Я хотел ответить, что не собираюсь его винить, но в эту минуту дверь сарая открылась и вошел господин в котелке. Солдаты шли за ним следом, и бравый унтер-офицер осторожно нес венский стул. Господин в котелке сел на стул и, ткнув пальцем в тот угол, где сидел мой спутник, крикнул:
— Подойди сюда.
Мой спутник подошел к стулу. Мне было страшно. Представьте себе сарай — стоны раненых и прерывистое дыхание солдат, два фонаря «летучая мышь», чертящих косые, причудливые тени по стенам…
— Кто ты такой? — громко спросил господин в котелке.
Мой спутник протянул документы, лежавшие в кармане моего пальто.
— Липа, — окончательно разволновался господин в котелке. — Счетоводы в такое время по улицам не гуляют.
Мой спутник молчал, и это окончательно решило его участь.
— Обыскать лучше, — приказал господин в котелке, и я задрожал со страху. «Куда он дел браунинг?» — подумал я и закрыл глаза. Когда я посмотрел снова, браунинг уже был в руках у господина в котелке.
— Так, — зашептал он, рукояткой браунинга ударяя моего спутника по зубам, — стало быть, теперь счетоводы ходят с браунингами. Смерти боишься?
Мой спутник съежился было, но оглянулся, посмотрел на меня и вдруг с размаху ударил господина в котелке по широкой, жирной щеке, как будто нарочно созданной для пощечин.
Господин в котелке выстрелил, и мой спутник упал на землю. Господин в котелке выстрелил еще раз, и я почувствовал, что по руке у меня течет кровь.
— Этого завтра, — брезгливо сказал господин в котелке, показывая на меня, и вышел из сарая. Я слышал, как щелкнул замок, и хотел было подняться, но голова опять закружилась, и я снова упал.
Назавтра меня не расстреляли. Господин в котелке куда-то уехал, и меня перевели в тюрьму. Там меня записали в тюремные книги, и я узнал, что зовут меня Георгием Николаевичем Беркутовым. Тюремщики нашли в моем кармане партийный билет и долго подсмеивались, так как, по их словам, я вступил в партию всего за две недели до ареста.
Мне не хотелось умирать, и я заявил, что меня по ошибке приняли за Беркутова и что я на самом деле счетовод и местный житель.
Начальник тюрьмы мне не поверил, так как Беркутов был уже похоронен, а документы и одежду вернули моей жене, которая признала мои вещи.
Так я сидел несколько месяцев под постоянной угрозой расстрела.
В одиночной камере нас было двое. Соседом моим был молодой парень, бывший командир роты, по фамилии Гай. Беззаботный весельчак, он часто утешал меня в трудные, бессонные ночи занятными рассказами о своих похождениях и странствиях. Мы с ним однажды разоткровенничались и рассказали друг другу много такого, что при иных обстоятельствах осталось бы тайной. Гай выслушал мою исповедь без особого внимания. На четвертый месяц моего заключения, когда нас уже перевели в общую камеру, в тюрьме был организован побег. Бежали и мы с Гаем, но в общей суматохе потом потеряли друг друга. Мое положение было ужасно: говорить, что я сидел под чужой фамилией, — значило навлечь на себя подозрения. Меня могли счесть за провокатора. Я продолжал лгать…