— А вы знаете, что Дмитрий Иванович направляется в дальнее путешествие? — спросил Надеждин. — Он вам еще ничего не говорил?
— Нет, ничего, — ответила взволнованная Мария Игнатьевна.
Надеждин рассказал ей о решении Дмитрия Ивановича направиться на Южный Урал с бригадой, и Мария Игнатьевна тревожно сказала:
— Там, говорят, неспокойно…
— Ничего, Маша, справимся, — ответил Дмитрий Иванович. — Не в таких переделках бывали. Степана с собой возьму, пусть посмотрит, какие кулаки бывают, — злей станет…
— И я с вами поеду, — решительно заметил Надеждин. — Давно уже не бывал на Урале, а ведь раньше так чуть не каждый год туда ездил…
Вскоре вернулась Таня под руку с Емельяном и сразу же начала рассказывать, как удивились все заставские старожилы, узнав в рослом и подтянутом военном старшего сына Игнатьева, того самого вихрастого мальчишку, который слыл когда-то самым отчаянным заводилой всех ребячьих проделок.
— И знаешь, папа, особенное внимание обращали на орден. Ведь Емельяна наградили в Бухаре, а он нам ничего не сказал. Когда пошли гулять, он переоделся, и я увидела на гимнастерке… Нет, ты посмотри, какой красивый…
Большой орден блестел на груди Емельяна, и все заинтересовались его необычным видом. Оказывается, в первые годы советской Бухары был установлен орден, которым награждались военные. Получил награду и Емельян, но добиться от него связного рассказа было невозможно.
— Дали за задержание нарушителей границы, — просто сказал он.
— Наверно, перестрелка с ними была? — спросил отец.
— Да, постреляли немного, — коротко ответил Емельян, и дальнейшие расспросы прекратились.
Когда Надеждин стал со всеми прощаться, Таня заявила, что обязательно проводит его и с нею пойдет Емельян.
— А про меня забыла? — спросил Степан. Он немного ревновал ее к старшему брату и всерьез считал, что Таня мешает ему поговорить о многом по душам с Емельяном.
— Ничего, Степа, мы с тобой завтра вместе сходим на завод, — утешил его Емельян. — Вот по дороге обо всем и поговорим.
Они ушли, пообещав быть к ужину, и Степану показалось, что у Марии Игнатьевны блеснула на ресницах слезинка.
— Что ты, мама?
— Ничего, Степа, от радости… Ведь мы всех вас троих подняли, все людьми стали…
Дмитрий Иванович подсел к Марии Игнатьевне, положил руку на ее колено, и они долго сидели молча, вспоминая прожитую жизнь, рождение детей, трудные годы гражданской войны и блокады.
«А хорошие у меня старики», — подумал Степан, выбежал на улицу и долго ходил возле дома, не желая мешать их разговору.
Возвращаясь домой, Емельян и Таня решили прогуляться пешком по Невскому, — теперь его называли проспектом 25 Октября.
В этот вечер на проспекте было особенно много народу; вечер был не по-ленинградски теплый, чуть подернутый влажным туманом, — только что кончился дождь и все блестело вокруг: и мчащиеся мимо автомобили, и пролетки извозчиков, и плащи прохожих. Торцовая мостовая дымилась и пахла смолой. Влажный, трепещущий воздух струился над крышами. Кое-где уже зажигали огни.
Возле большого магазина на Невском, у огромной зеркальной витрины, уцелевшей еще от дореволюционных времен, стояли молодые люди в мохнатых кепках, надвинутых на лоб, и в блестящих крагах. Все они были в летних пальто, щегольски накинутых на плечи. У самого рослого из них в руке блестел кастет, — они, видимо, не боялись милиции, и прохожие, увидев этих ребят, весь вид которых выражал глубочайшее презрение к слабому, торопливо переходили на другую сторону проспекта.
Емельян шел обычной своей легкой походкой, под руку с Таней, и весело смеялся, слушая ее неторопливый рассказ о взрослом ученике, которого она ударила в день первого знакомства.
— Знаешь, он в меня влюбился и ни за что не хотел кончать занятий. Я ему говорю, что он меня подводит, ведь надо сдавать отчет в институт, а у меня еще ничего не готово. Еле выпроводила, но он успел все-таки добиться права приходить к нам по вечерам в воскресенье чай пить. Но до сих пор еще не являлся: наверно, Степана побаивается. Тот ко мне всех знакомых ревнует. А Поталин с ним даже длинный разговор вел, очень путаный, — просил его не обижать, когда в гости явится. А ведь парень самолюбивый, нелегко ему было просить Степана…
— А тебе этот самый парень… Прости, как его фамилия?
— Поталин…
— Нравится он тебе?
Таня не успела ответить. Как раз в эту минуту она обернулась и встретилась глазами с парнями, небрежно облокотившимися на чугунный поручень возле витрины магазина.
Парень внимательно оглядел ее и громко сказал окружавшим его дружкам:
— Ничего себе… фартовая барышня…
Емельян не слышал этих слов и спокойно шел по проспекту. У витрины он задержался ненадолго. Парень с кастетом заломил кепку и дрыгающей походкой подошел к Тане.
— Кавалер у вас невежливый: под правую ручку взял…
Помедлив мгновенье, он насмешливо посмотрел на подтянутого, строгого Емельяна и плюнул на его высокий, до зеркального блеска начищенный сапог.
— Простите, промахнулся, сапожок ваш запачкал.