Таня рванулась вперед — боялась, что начнется драка, ведь у этой шпаны есть и кастеты, и финские ножи, и кинжалы, и бритвы, — но Емельян удержал сестру. Она удивилась происшедшей в нем перемене. Его светлые глаза потемнели, в них появился твердый блеск, и очень спокойным голосом он ответил:
— Ничего, прощаю. Только сейчас же сними с сапога эту гадость…
Очень тихо стало вокруг, и парни с любопытством наблюдали за своим вожаком. Тот с вызовом посмотрел на Емельяна, но вдруг ссутулился под беспощадным взглядом его глаз, понуро опустил плечи и, к собственному удивлению, тихо ответил:
— А чем же ее снять?
Страх овладевал им, он с каждым мгновением сильнее чувствовал непреклонную волю этого высокого военного и с опасением поглядывал на его кобуру.
— Есть у тебя носовой платок? — спросил Емельян.
— Есть, — ответил парень.
— Вот ты платком и вытри…
Емельян поставил ногу на тумбу, и парень осторожно снял плевок с сапога. Емельян снова взял под руку Таню и медленно, не оглядываясь, пошел с ней дальше по Невскому.
— Мне страшно было, — призналась Таня, — я и не думала, что у тебя может быть такой страшный взгляд. А что бы ты стал делать, если бы хулиган отказался вытереть твой сапог? Стал бы стрелять?
— Что ты, милая, — рассмеялся Емельян. — Я не пьян, чтобы затевать стрельбу на улицах… Как только посмотрел на него, сразу понял, что парень — робкого десятка. Повадка у него волчья, а душа — заячья…
— Где же ты научился так понимать людей?
— На пограничной службе, — ответил Емельян. — Ведь я за это время много повидал — и хорошего и плохого.
Когда Надеждин вернулся из командировки и Степан отдал ему толстую тетрадь, стало чего-то не хватать по вечерам, и теперь он стал вести дневник не для истории, а для собственного удовольствия.