Тихий и улыбчивый Андрей Прозоровский растерянно что-то сказал в свое оправдание и выбежал в коридор, боязливо поглядев на Колабышева. Но председатель коммуны не заметил робкого взгляда Андрея — его смущало молчание корреспондента.
— Значит, мы беседу закончили? — спросил Колабышев, постукивая каблуком по полу.
— Как сказать? — лениво протянул Надеждин, — Мне бы хотелось продолжить наш разговор сегодня попозднее, вечером. А пока, если позволите, я пойду по своим делам.
— Я вам не начальник, сами делайте, что сочтете необходимым, — учтиво ответил Колабышев.
— Что ж, будьте здоровы! — сказал Надеждин, подымаясь с дивана. — До вечера.
— Дайте пять! — ответил Колабышев и помахал рукой на прощанье. — Пока.
Не требовалось большого усилия, чтобы понять уклад жизни этой коммуны даже после беглого осмотра комнат. И незачем было заниматься этим делом полторы недели, как рекомендовал редактор. За один день можно все понять. Надеждин быстро шагал по переулку. А интересно работать в газете! Каждый день видишь новое, знакомишься с людьми всех возрастов и профессий, попадаешь в самые удивительные переделки…
Он проходил по переулку, застроенному низкими, одноэтажными домами. Обязательно надо сегодня же повидать девушку, которая приглашала Надеждина. Если бы она была приятельницей Колабышева, то не стала бы назначать встречу представителю газеты. Поможет ли она разобраться в делах колабышевской компании?
Дом, где жили Прозоровские, Надеждин нашел сразу. По широкой и пологой лестнице поднялся он на третий этаж. На медной дощечке крупными буквами славянской вязью, еще по старой орфографии, обозначены имя, отчество, фамилия, звание хозяина квартиры 17: «Профессоръ Тимофей Николаевичъ Прозоровскій». Возле звонка на стене нарисованы разноцветными карандашами смешные рожицы, сердце, пронзенное стрелой, чей-то задорный курносый носик. Ясно, что рисованьем занимались не гости самого профессора, а веселые приятели тихони Андрея. Надеждин дернул ручку висячего звонка. Тотчас дверь распахнулась и Ася вышла навстречу.
— Рада вас видеть…
Она провела Надеждина в свою комнату — светлую, высокую, с узкой железной кроватью.
— Садитесь, — тихо сказала Ася и замолчала, не решаясь тотчас приступить к разговору. — Я ведь даже не знаю, как вас зовут. Наше знакомство началось в такой неприятной обстановке… Что вы думаете о Колабышеве? — спросила она и в упор посмотрела на корреспондента.
— По-моему, проходимец. А меня зовут Надеждин, Алексей Михайлович…
— А меня — Ася… — Подумав, она решительно сказала: — Я с вами согласна. Он — проходимец. И вторгся в жизнь нашей семьи…
— Хотел разлучить вас с мужем?
— Нет, к моему мужу Колабышев отношения не имеет, Но он оторвал от семьи моего брата Андрея. Старики очень страдают, и я хотела им помочь. Пошла объясняться с Колабышевым, а он… Я на себя сержусь: не поняла сразу, что с таким человеком женщине нельзя оставаться наедине.
Кто-то позвал Асю, и она вышла из комнаты. Надеждин стал разглядывать висевшие на стене рисунки. Один ему особенно понравился — памятны были изображенные художником холмы. Это — далекая степь, где-то за Тургаем, и весной расцвела она, покрылась тюльпанами от края до края, а рядом — глинобитный заброшенный город…
— Вам нравится? — спросила Ася, вернувшись.
— Очень. В тех местах я бывал когда-то…
— Что же вас потянуло в такие далекие края?
— Я ведь газетчик…
Так завязался разговор. Ася подробно рассказала новому знакомому, что произошло за последнее время с братом.
Уже первый слух о том, что Андрей подружился с Колабышевым, огорчил родителей. Они много плохого слышали об этом студенте. Когда же он уговорил Андрея вступить в коммуну и потребовал, чтобы юноша вовсе не встречался с родителями, у которых много «мелкобуржуазных пережитков», старики почувствовали себя совсем несчастными. А какими страхами кончилось посещение Колабышева Аграфеной Игнатьевной… О ней самой, об Асе, и говорить нечего…
Надеждин только головой кивал, слушая рассказ Аси: ее слова помогали лучше понять характер Колабышева.
— У меня к вам большая просьба. Родители хотели с вами познакомиться. Уж вы, пожалуйста, не расстраивайте их, не рассказывайте, как меня принял Колабышев.
— Разве ж я похож на болтуна?.. Ну конечно, ни слова об этом не скажу.
Чай пили вчетвером. Тимофей Николаевич обрадовался бывалому человеку и, приглядевшись к гостю, решил, что на журналиста можно положиться.
— Я Колабышева на заседаниях ученого совета несколько раз видел, — сказал старик. — Его выступления доводят людей до белого каления. И теории у него странные. Особенно упорно он настаивает на изменении преподавания в институте. Выдумывает какой-то новый, революционный метод. На математика-старика напал — тот чуть от страха не умер. «Вы, — кричал Колабышев, — забываете, что наука классовая. Вся — классовая, и математика в том числе». Старик чуть не плачет. «Ну какая, говорит, классовость в интегральном исчислении?» Колабышев разозлился, даже кулаком по столу ударил. «Вы, говорит, опошляете марксизм…» Каков?
Тимофей Николаевич вздохнул и выжидающе посмотрел на гостя.