— Очень скверно. Мне попросту непонятно — зачем создана ваша коммуна? Есть в институте большое общежитие, занимает оно весь дом. В доме — сотни людей, молодых, пытливых, жадных на все хорошее, новое. Вот и надо с ними работать. А вы замыкаетесь в узкие рамки надуманной коммуны.
— Мы стараемся воспитать в себе новые качества, необходимые строителям социализма, — угрюмо ответил Колабышев.
— Они только самой жизнью выковываются, успехами народного хозяйства, волей партии, — возразил Надеждин. — Искусственно нового человека не создашь. Вот мелочь — письма, которые каждый член коммуны может невозбранно читать. По-моему, нет ничего коммунистического в таком вмешательстве в личную жизнь товарищей.
— Вы против коммуны? Против? А еще старый член партии… Вы же назад нас тянете, понимаете, назад! Да ведь коммуна — романтика, это — расцвет молодого дерзания. Конечно, не каждый достоин быть членом нашей коммуны…
— Даже не каждый член партии?
Колабышев нерешительно что-то промычал в ответ и опустил глаза.
— С вами совсем без нервов останешься. Не человек вы, а машина.
— Люди научились делать очень умные машины, значит, и слова ваши не обидны, — усмехнулся Надеждин. — Но если по-серьезному говорить, как же вы не понимаете, что наше дело сейчас — создавать материальную базу социализма, а не заниматься нелепыми выдумками.
— Упрощенец! Вы ничего не поняли. Мы взрываем старую семью.
— А зачем? — недоумевая, спросил Надеждин. — Ведь не каждая же старая семья была буржуазной. А я вот думаю, что мы без хорошей, крепкой семьи при, коммунизме не обойдемся, она будет тогда в сто раз крепче, чем теперь.
— Вздор вы несете.
— А если вздор, то и незачем нам спорить. Вернемся к существу дела.
— Я же вам сказал, — рявкнул Колабышев, — что сейчас его выгоню. Пусть идет куда хочет. Хоть к черту!
Не попрощавшись, Надеждин вышел из комнаты и сообщил Андрею о переговорах с Колабышевым.
Теперь, когда дело закончено, можно заняться статьей. Но все-таки дело с Андреем решенным считать нельзя до тех пор, пока юноша не вернется к родителям. Пришлось поздно вечером звонить на квартиру Прозоровских. Ася ответила, что Андрей домой еще не приехал.
Что же случилось?
Обеспокоенный Надеждин снова пошел в институтское общежитие, раздумывая над тем, какой трюк мог выкинуть Колабышев напоследок.
Как и всегда, дверь в квартиру, занимаемую коммуной, открыта, но в комнате Колабышева никого нет. Надеждин прошел по коридору дальше. Из-под одной двери бежала в коридор узкая полоска света. Там разговаривали: женский голос — сердитый, высокий — и мужской — тихий, умоляющий. Надеждин, улыбнувшись, прислушался. Так и есть! Даша спорит с Андреем.
— Если у тебя есть воля, ты перестанешь наконец бояться Колабышева и сейчас же уйдешь отсюда, — вызывающе говорила молодая девица.
Оправдываясь, Андрей откровенно признался, что воли у него маловато.
— Вы еще здесь? — спросил Надеждин, распахивая дверь.
Андрей обрадовался, увидев своего избавителя.
— Не могу уйти, — виновато сказал юноша, отвернувшись от Даши, которая с угрожающим видом смотрела на своего слабохарактерного друга.
— Почему?
— Колабышев ушел и велел караулить квартиру до утра. А завтра он меня отпустит.
— Собирайтесь. Я вас сам до дома провожу, — предложил Надеждин.
— Я без разрешения Колабышева не уйду.
— Но где же его сейчас найти? Ведь уже поздно.
— Я знаю, — заявила Даша.
— Кто тебе сказал? — удивился Андрей, решившись наконец посмотреть на нее.
— Это уж мое дело, — сжав кулачки, сердито крикнула Даша.
Очень молоды они оба, и все у них получается как-то по-детски.
Надеждину особенно хотелось помочь этим людям с еще не выработавшимся характером. Со временем жизнь закалит их, а сейчас…
Дашин рассказ удивил Надеждина, хотя, казалось, любой выдумке о Колабышеве можно было поверить.
Оказывается, организатор коммуны, так горячо и убежденно говоривший о необходимости взорвать семью, с собственной родней сохранял самые лучшие отношения и был очень дружен с отцом, инженером, консультирующим чуть ли не два десятка строительств, даже жил на его счет. Даша уже давно узнала адрес этой второй квартиры Колабышева.
У Надеждина случались порой минуты, когда он бывал готов поддаться любой озорной мысли. Вот и сейчас — стоило только представить, как изумится и огорчится Колабышев, встретив в отцовской квартире незваного и мало приятного ему гостя, — и тотчас захотелось исполнить свой дерзкий план.
— Хорошо! Вы, дети, тут ждите меня, а я скоро вернусь.
Не раздумывая долго, он дошел до площади, нанял извозчика и, пообещав полтинник на чай, заставил гнать лошадь во всю прыть.
Через полчаса он уже стоял на лестничной площадке во втором этаже нарядного особняка, перед дверью, обитой серой клеенкой. На звонок вышла пожилая женщина, должно быть домработница. Надеждин сказал, что ему нужно видеть Григория Колабышева. Обязательно нужно. По сверхсрочному делу.
Домработница проводила Надеждина в дальнюю комнату и попросила подождать — Григорий Евгеньевич сейчас принимает душ.