Надеждин внимательно оглядывал большую, хорошо обставленную комнату. Возле тахты лежала огромная медвежья шкура, на лампах — пестрые матерчатые абажуры, одну стену сплошь покрывал дорогой персидский ковер, а другая украшена увеличенными фотографиями Колабышева — от самой ранней поры жизни до нынешних дней. Все в комнате дышало покоем, сытой и уютной жизнью. Разительно не походила обстановка этой комнаты с натертым до блеска паркетом на то захламленное помещение, которое Колабышев занимал в общежитии.
Очевидно, здесь встречается он с лучшими друзьями, с избранными, а товарищей попроще принимает в коммуне.
Надеждин сидел спиной к двери, и Колабышев не сразу понял, кто в такой поздний час требует приема, да еще по важному делу. Велико же было его удивление, когда он узнал журналиста.
— Долго вас не задержу, — решительно сказал Надеждин. — Вы меня обманули. Андрей Прозоровский все еще не осмеливается уйти из коммуны без вашего разрешения. Будьте любезны, напишите ему несколько строк. И смотрите, напишите так, чтобы мне не пришлось к вам возвращаться во второй раз…
Колабышев сел за письменный стол, написал коротенькую записочку, запечатал ее и молча протянул свое послание Надеждину. Ни слова не сказав, проводил Колабышев ненавистного посетителя и с такой силой захлопнул за ним парадную дверь, что окна в квартире задребезжали.
Через час, получив наконец разрешение Колабышева покинуть коммуну, Андрей Прозоровский, в сопровождении Даши и Надеждина, ушел из дома, где прожил так долго.
Он все-таки не решился сказать на прощанье Надеждину, что записка свидетельствовала о припадке злости, обуявшем Колабышева: на листке было написано косыми крупными буквами:
«Убирайся ко всем чертям с твоим репортеришкой. Чтобы сегодня же духу твоего в коммуне не было!»
На перекрестке стали прощаться, и Даша растроганно сказала Надеждину:
— Вы — милый! Вам мы обязаны своим счастьем!
Она приподнялась на цыпочки, положила маленькую теплую руку на плечо Надеждина, притронулась губами к небритой щеке и с важным видом вслед за Андреем свернула на площадь.
Только с последним трамваем вернулся Надеждин домой.
Он устал за день, набегался, а на столе лежала толстая связка писем, и на некоторые нужно было обязательно ответить сегодня же.
Письма пришли издалека, из мест, в которых довелось побывать Надеждину за время разъездов по родной стране.
Он издавна привык жить интересами других людей не менее, чем своими собственными, но сам этого не замечал. Просто так складывалась жизнь.
Сегодняшняя беготня из-за малознакомой, но — он с самого начала почувствовал — простой, честной семьи была приятна ему: ведь он помог хорошим людям. А уж материал для газеты удалось собрать неплохой.
Написав письма, он подремал несколько часов, вытянувшись на узком диванчике, стоявшем возле окна, а утром занялся статьей об опыте колабышевской коммуны.
Закончив последнюю страницу, он еще раз внимательно перечитал статью и остался ею доволен: давно он уже не писал так удачно. Он сопоставил два любопытных события последних дней. Об одном он узнал из газет. Это было сообщение о том, что Старый механический завод в Ленинграде увеличивает выпуск тракторов. Вот такие машины на новых колхозных полях и помогают переделке человека. Передовыми людьми советского общества становятся простые пахари из сел, где еще несколько лет назад и велосипед казался диковиной. Как же смешны рядом с замечательными проявлениями нового жалкие потуги недоумков из мелкобуржуазных интеллигентов! Вместо того чтобы идти в самую гущу жизни, они отгораживаются от живого дела, занимаются нелепыми выдумками о разрушении семьи…
В самом веселом настроении и направился он к редактору.
— Как? Вы уже пришли? — удивился Елин, втайне надеявшийся, что Надеждин долго будет разбираться в делах коммуны и хоть десяток дней не станет докучать своими новыми замыслами.
— Все уже сделано! — не без гордости ответил Надеждин. — Материал собрал интересный.
Пока Надеждин выкурил самокрутку, редактор успел прочитать статью. Сложив рукопись, он внушительно сказал:
— Такие материалы согласовывать надо. Вы в партбюро института были?
Надеждин поморщился.
— Как же я мог согласовать такой материал? Ведь я и о партбюро пишу, под носом у которого творятся несусветные безобразия.
— Я без согласования не напечатаю.
— А я согласовывать не стану.
— Но ведь окончательное решение вопроса зависит от меня.
Надеждин снова стал спорить с редактором и привел много доводов в свою защиту.
— Никогда не предполагал в вас такого упрямства, — примирительным тоном сказал Елин. — Печатать материал можно только после обстоятельной проверки. Любой человек может ошибиться, и вы, понятно, в том числе…
— Раз я пишу, стало быть, как коммунист, полностью отвечаю за свою статью.
Елин безнадежно махнул рукой.
— В общем, поступайте как знаете. Можете жаловаться на меня кому угодно, но я не отступлю. То, что я слышал о коммуне, противоречит вашим выводам.
Надеждин поднялся со стула.