— Дай-ка листок, я сам за тебя напишу.
Он написал заявление за Поталина и посоветовал в дальнейшем быть поаккуратнее: сейчас еще есть надежда, что дело кончится хорошо, а в следующий раз исключат из комсомола. К тому же и билет залит чернилами. И за это на бюро не похвалят.
— Ты мне только сейчас помоги, — взмолился Поталин, — а я потом тебе отслужу!
— Для меня ничего делать не надо… Я привык никого просьбами не обременять и тебя беспокоить не стану. А вот для комсомола нужно лучше работать.
— Чем я могу комсомолу помочь? Насчет грамоты слабоват, политически плохо подкован… Нет у меня авторитета…
Он вдруг воодушевился, и щеки его раскраснелись. Зажав в руке тяжеленное пресс-папье, Поталин увлеченно продолжал:
— Мне сначала надо письмом овладеть. С чтением у меня ничего, а пишу еще плохо. Я ведь сейчас учусь, всерьез учусь. Раньше, бывало, много пил, а сейчас остерегаюсь. Изредка разве, когда уж нельзя от товарищей отвязаться. Каждый вечер, как школьник, за столом. Да ты посмотри, руки-то мои каковы стали: все в чернилах…
Он с гордостью показал Скворцову свои пальцы фиолетового цвета и, вздохнув, продолжал:
— Говорят, что я — парень сырой. Сам за собою не замечаю. Может, и правда. Но ты, товарищ дорогой, полюбись мне — горы сверну по твоему приказу… Только скажи, чтобы меня оставили в комсомоле. А о взносах теперь буду заботиться.
Он долго еще говорил по душам со Скворцовым и ушел из бюро комсомольской ячейки, когда уже начинало смеркаться. Костромитинов его не дождался, уехал домой. Поталин об этом не жалел. Ведь сегодня он снова поедет в Безымянный переулок, в дом Игнатьевых, на урок.
Он переоделся в цехе, уложил в папку свои книги и тетради.
Из-за разговора со Скворцовым он пришел позднее, чем обычно, и все в доме Игнатьевых уже были в сборе.
— Вы к кому? — спросил Степан, открывая дверь и пропуская незнакомого парня.
— К Татьяне Дмитриевне.
Степан окинул Поталина критическим взглядом — не догадался, что это Танин ученик, о котором рассказывала мать, и сердито сказал:
— Сейчас позову…
Степану казалось, что нет на свете девушки прекраснее его сестры, и всегда он мечтал, что Таня полюбит какого-нибудь необыкновенного человека. А этот длинноногий верзила с обветренным лицом и холодными стальными глазами, которые, должно быть, никогда не смеются, разве он ровня Тане?
Таня улыбнулась, увидев смущенно топтавшегося у дверей Поталина. Взглянув на Степана, она сразу поняла, что брат неприветливо встретил ее гостя, и громко сказала:
— Познакомься, Степа, с моим учеником. Тоже на Старом механическом работает.
— Как будто вспомнил. Не в малярной ли?
— В малярной.
Небрежно кивнув новому знакомому и все еще хмурясь, Степан ушел из дому.
Удивительное лицо у Тани… Поталин это понял еще в первую встречу на Новопроложенной улице. Очень светлые глаза казались строгими, но, приглядевшись, можно заметить, что они часто улыбаются. В ее улыбке — то снисходительной, то ласковой — есть властная сила, которой трудно сопротивляться, а уж соврать Тане и вовсе невозможно. Она и ходила как-то особенно, быстрой и легкой походкой, чуть наклонив голову набок. «Идет, словно танцует», — сказал обычно малонаблюдательный Пашка Костромитинов, и Поталин согласился с ним.
С тех пор как Поталин познакомился с Таней, он чувствовал себя совсем другим человеком, и каждый раз, вспоминая ссору на Новопроложенной улице, начинал оправдываться. Тане не нравились бестолковые извинения великовозрастного ученика, и однажды она сказала:.
— Вы очень однообразны стали за последнее время. И извиняться каждый вечер не надо. Меня обидеть нельзя. Понимаете, нельзя! Вспомните, ведь и вам тогда от меня досталось… Я за себя постоять сумею, в какую бы переделку ни попала. Думайте лучше не об извинениях, а о занятиях. Пока у вас еще нет серьезных успехов.
Поталин вздыхал, усаживался поудобнее, брал в руки перо, чуть высовывал кончик языка, словно это ему помогало в работе, и неутомимо исписывал страницу за страницей под медленную и четкую диктовку Тани.
Молодая учительница была так строга и требовательна к нему, что не раз он обижался на нее, но показать свою обиду не решался. Зато в такие минуты, когда она казалась ему особенно привередливой, называл ее про себя то рыженькой, то «Северным Деловитым океаном». Но стоило ему увидеть улыбающиеся глаза Тани, и Поталин веселел и с радостью думал о том, что он из счастливых счастливый, если ему выпало на долю встретиться с такой удивительной девушкой. И одна только мечта была у него — хоть раз в жизни пройтись с ней под ручку по улицам заставы, чтобы все смотрели вслед ему и завидовали.
Недели через две Степан после работы зашел к отцу. В мастерской уже никого не было. Подставив под струю холодной воды обнаженное до пояса тело, Дмитрий Иванович мылся в курилке — небольшой комнате, где висело два рукомойника и вдоль стенки были расставлены скамьи.
Степан с удовольствием глядел на сильное, совсем еще молодое тело отца, на его широкую спину, на могучие руки, — чувствовалось, что сил у него еще много.