— Что ты на меня смотришь, как на пугало? — удивился Дмитрий Иванович.
— Наоборот… Радуюсь, что ты у нас еще крепкий.
— От сыновей не хочу отставать, — признался Дмитрий Иванович.
Помогая отцу натянуть на плечи фуфайку, Степан сказал:
— Домой вместе пойдем?
— А разве ты на партийном собрании не останешься?
— Я же комсомолец…
— Сегодня и беспартийные могут присутствовать.
Отец переоделся, уложил в шкафчик свой комбинезон, пригладил щеткой волосы и с гордостью сказал:
— Видишь, до какой радости дожил. Вместе с младшим сыном на партийные собрания хожу.
Они не торопясь шли по заводскому двору. Снова бежал навстречу по узким рельсам горластый паровоз-хлопотун, и косые струйки дождя падали на бурую землю. Грязь прилипала к сапогам, в огромных лужах плавали щепки и клочки бумаг, все кругом булькало, хлюпало, гудело; грохоча, выходили тракторы из закопченного цеха.
В зале почти все места уже были заняты, но для Дмитрия Ивановича поставили стул в первом ряду, и Степан сел рядом с отцом. За столом президиума появился Афонин. Подняв колокольчик, он оглядел длинные ряды стульев, кивнул головой Игнатьеву, Бакланову, еще кому-то и громко сказал:
— Открытое партийное собрание тракторной мастерской объявляю открытым! — И сразу же улыбнулся. — Простите, товарищи, что немного нескладно выразился. Сразу видно, что давно у нас не было открытых партийных собраний, вот язык немного и заплетается.
Все задвигались, захлопали, а через минуту, когда он снова позвонил в колокольчик, стало так тихо, что слышно было чье-то осторожное покашливание.
Дмитрия Ивановича избрали председателем, и Степан остался один на крайнем стуле в первом ряду.
Впервые в жизни присутствовал Степан на таком большом собрании и с интересом приглядывался ко всему, что происходило-здесь.
За столом президиума сидел директор завода Богданов, а рядом с ним Афонин и другие члены бюро ячейки. Отец зорко смотрел в зал, успевал и перекинуться словцом с соседом, и призвать к порядку заспоривших пареньков, и написать ответ на записку.
Доклад длился недолго. Слушали Афонина внимательно. Из рассказов отца Степан уже знал, в каком тяжелом положении находится завод, и, пожалуй, ничего нового секретарь бюро ячейки сегодня не сказал. Зато заключительная часть доклада очень заинтересовала Степана: Афонин призывал каждого рабочего, желающего выступить, обязательно взять слово.
— И критикуйте смелее, — громко сказал Афонин, постучав ладонью по столу. — Не беда, если на первых порах в чем-нибудь ошибетесь. Это дело поправимое. Главное, говорите искренне, прямо, не считаясь ни с чьим самолюбием, словом, высказывайте то, что вас самих волнует и о чем беседовали вы с вашими товарищами по работе. Без вашей помощи нам положения не улучшить…
«А что, если я выступлю? — подумал Степан. — Я тоже могу рассказать про то, как у нас конвейер остановился и люди без дела всю смену просидели из-за бракодельщиков». Эта мысль так захватила его, что он еле перевел дыхание. Не вслушиваясь больше в речи ораторов, он достал из кармана записную книжку и начал ее перелистывать. Почти все странички были исписаны, и каждая пометка напоминает о том, как жил Степан до поступления на завод: вот адрес знакомой девушки; вот список патефонных пластинок с модными танцами, которые Степан собирался купить по случаю; вот телефон администратора съемочной киногруппы; этот бойкий человек сулил Степану большое артистическое будущее и частенько пил пиво за его счет, когда у молодого Игнатьева вдруг заводились деньжата… Сейчас все это — уже прошлое. А нелепо сложилась бы его жизнь, если бы он поверил жуликоватому пьянчуге. Но Степан не из тех людей, которые подолгу задумываются. Решено, — значит, и сделано. На крохотном листке он пишет: «Председателю», а на обороте выводит мелкими буквами: «Папа, дай мне слово». Подумав, зачеркивает «папа» и подписывается: «Игнатьев Степан». Мимо проходит подросток с кучей записок. Степан сует ему свою и начинает внимательно следить за отцом.
Надев очки, Дмитрий Иванович читает записки и делает отметки в лежащем перед ним листке… Сначала все идет хорошо, но вот отец взял клочок бумажки, присланный сыном. Недоумевая, старик посмотрел на Степана.
«Неужели не даст слова? — огорчился Степан, заметив, что отец не сделал отметки в своем списке. — Неужто я бы хуже выступил, чем другие?»
Только что закончилось выступление литейщика, говорившего плохо и скучно. «Эх, теперь бы мне слово дали, я бы сказанул!» — с огорчением подумал Степан.
Но странно, снова на трибуне появляется Афонин. «Где же справедливость? — окончательно огорчается Степан. — Другим уже по второму разу дают говорить, а меня даже в список ораторов не включили. Боится отец, что плохо выступлю? Но я-то лучше себя знаю…»