На прошлой неделе приходил на завод фотограф из комсомольской газеты, снял готовые к отправке в колхозы тракторы и дружков-маляров с их кистями. Как только увидел Пашка Костромитинов фотографии, отпечатанные на первой полосе, тотчас же и взыграло ретивое! Он не успокоился до тех пор, пока не развесил по малярной десяток газет.
— Здорово фотограф выражение моего лица ухватил! — говорил он, тыкая указательным пальцем в свое изображение. — Сразу видно, что я не только на гражданской службе хорош. И на флоте никому спуска не давал…
Каждый раз, когда Пашка напивался, он обязательно начинал беседу о своем портрете.
— Есть у тебя вырезка из газеты с нашими фотографиями? Может, твоя лучше отпечатана, чем в моей газетке. — И, подумав, добавил: — Хотел я тебе сегодня о своей мечте сказать, да как-то не получилось. Ушли мы из чернорабочих — и сразу в люди вышли. А дальше что будет? Маляру прославиться трудно. Надо на сборку идти — подучимся быстро. Я ведь недаром на флоте служил — немного технику знаю… Да и ты — парень сообразительный. Хочешь, завтра же с Чижиком поговорю?
— Говори. Только я не из-за славы пойду на сборку, а как комсомолец.
— Твое дело… А теперь покажи фотографию.
Из бокового кармана пиджака Поталин вынул бумажник, где хранился комсомольский билет. Там же была и фотография.
— Что и говорить, — сказал Костромитинов, — мы с тобой на снимке вышли как живые!
— Тебя это радует? — поинтересовался Поталин.
— Очень. Ну сам прикинь, могли ли мы думать, что наши с тобой портреты напечатают? Я вот вчера в трамвае еду, а на меня одна старушка все посматривает да посматривает… Наверно, по газетному снимку признала.
— Хвастун! — толкнув Пашку в плечо, крикнул Поталин. — Неужели весь Ленинград только тем и занят, что отыскивает тебя по этой фотографии? К тому же, — насмешливо сказал он, — и не ты один на фотографии изображен. И уж если будут кого искать, то меня. Моя физиономия более запоминается.
Зазвонил звонок, и Пашка попросил:
— Не поленись… открой…
Пока Поталин открывал дверь жиличке из соседней комнаты, Пашка положил под скатерть бумажник, в котором хранились комсомольский билет приятеля и фотография, вырезанная из газеты.
«Вот уж суматохи будет, когда обнаружит пропажу, — подумал Пашка. — Я его помучаю, сразу не отдам».
Словно бес какой-то вселился сегодня в Пашку — обязательно хотелось разозлить Поталина, поссориться с ним, но ссора никак не получалась: очень уж благодушно тот был настроен. Тогда Пашка решил по крайней мере споить приятеля — и в этом деле преуспел.
Все-таки в третьем часу Поталин вышел наконец из Пашкиного дома. О том, что под скатертью спрятан бумажник, Пашка вспомнил только тогда, когда длинная фигура приятеля затерялась во тьме осенней ночи.
Поталин шел по мосту. В голове сильно шумело. Трамваи уже не ходили, и ни на какой попутный транспорт невозможно было рассчитывать. Самое малое два с половиной часа придется идти пешком. Поталин распахнул пальто и приложил руку к карману пиджака, в котором хранился заветный бумажник с комсомольским билетом и фотографией из газеты. Карман был пуст.
«И развезло же меня, — думал, покачиваясь, Поталин, — бумажника найти не могу». Он стал его искать по всем карманам, но ничего обнаружить не удалось. И вдруг с необычайной для пьяного человека ясностью вспомнил, что фотография и бумажник оставались на столе в комнате, когда он выходил открывать дверь Пашкиной соседке. «Раз так — надо обязательно вернуться, взять документы».
Поталин направился в обратную дорогу и с ужасом обнаружил, что из его затеи ничего не получится: мост через Неву разведен. Будь Поталин не очень пьян, на том бы дело и кончилось. Но сейчас он был настроен иначе. Одна мысль неотступно сверлила его мозг: а вдруг он ошибается и ничего не оставил у Пашки? Что скажет тогда Скворцов? К тому же и обстоятельства пропажи билета самые неприятные… Да и Таня Игнатьева обо всем узнает от брата. Какой позор!
Нет, надо во что бы то ни стало добраться до Пашки, отыскать бумажник, спасти свое имя… И вдруг Поталину пришла в голову мысль, которая устрашила бы и более храброго человека, чем он: «А что, если я попробую переплыть Неву? Холодно? Неважно — не замерзну! Ведь был же случай, когда в такую же холодную пору я тонул на заливе. И ничего плохого не вышло, чуть не километр проплыл до берега…»
Не раздумывая долго, он быстро разделся, положил одежду на край гранитного парапета и в одних трусиках со ступенек бросился в воду.
Проплыв метров пятьдесят, он протрезвел и с тревогой стал посматривать на огоньки далекого берега. Тело начало коченеть, ноги сводила судорога, но он плыл саженками, упорно борясь за каждый метр.