В ночной темени ему казалось, что никто не замечает одинокого, изнемогающего от холода пловца. Он не слышал свистка постового милиционера, стоявшего возле одежды Поталина на самом краю гранитного парапета. Вскоре тишину нарушил второй свисток, и тотчас вдогонку за Поталиным поплыла спасательная лодка. Милиционер с зеленым фонарем стоял на носу и зорко смотрел вперед. Поталин уже начал изнемогать, но, оглянувшись, увидел узкую зеленую дорожку, бегущую по волнам, и понял, что близится помощь. Он тотчас повернул обратно, хотя чувствовал, что дышать становится трудней, ноги отказываются служить, руки немеют.
Но вот уже ясно можно различить человека, размахивающего фонарем… «Как нелепо, если вдруг сейчас захлебнешься. И главное — смерть дурацкая, глупей не придумать. Хвастал своей силой, горы свернуть обещал, а сам спьяна утопился в Неве!»
…Это было последнее, что он вспомнил через несколько минут на берегу, шагая вслед за милиционером по набережной.
Милиционеры, спасшие Поталина, были ребята добрые и не стали его укорять за безрассудную попытку переплыть Неву в такую погоду.
— Пьян был? — только спросил старший из них.
— Пьян, — пролепетал Поталин. Весь он трясся, как в лихорадке, зуб на зуб не попадал.
Немало времени прошло, пока удалось наконец после допроса в милиции и беседы с Пашкой, со смехом вернувшим билет, уже на рассвете, сесть в вагон трамвая, уходившего к Старому механическому. Самым неприятным из происшествий нынешнего дня казалось ему опоздание на работу. Но его подстерегали еще бо́льшие неприятности.
В обеденный перерыв Поталина вызвали к Скворцову; тот был в комнате не один — рядом с ним сидел за столом Афонин.
— Здравствуй, пловец! — воскликнул Скворцов, подымаясь из-за стола.
Поталин стоял ни жив ни мертв; маленький непоседливый человек был уверен в своей правоте, и рослый, сильный парень плохо себя чувствовал под его жестким, внимательным взглядом.
— И не стыдно?
— А что?
— Я, брат, все знаю, что касается тебя, — не без гордости ответил Скворцов. — К тому же и начальник милиции сообщил по телефону о некоторых очень дисциплинированных комсомольцах. Они настолько сознательные, что устраивают в такую холодину заплывы через Неву.
Поталин чувствовал, что оправдываться невозможно, но все-таки прошептал с виноватой улыбкой:
— Я за комсомольским билетом плыл… Потерять боялся.
…Как радовался Поталин, когда ушел… Нет, больше с Пашкой пить нельзя, того и гляди еще до большей беды доведет…
— Что ни день, то какое-нибудь новое коленце выкинет, — жаловался Афонину Скворцов. — Такого второго озорника, как он, нет у нас в коллективе.
Узнав подробности ночного происшествия, Афонин расхохотался.
— Безобразный поступок! — горячо доказывал Скворцов, постукивая карандашом по столу.
— Выговор дать надо, но смелость его мне нравится, — весело сказал Афонин. — Глупо он поступил, а сердце у него, видать, хорошее. И это — главное.
Скворцов недоверчиво посмотрел на него и раздраженно сказал:
— Как же тут дисциплину поднимать? Ведь что ни день, то с ним какое-нибудь происшествие.
Он рассказал о своих встречах с Поталиным, о том, как осуждал его недавно за неуплату в срок членских взносов, и с огорчением заметил:
— Мука с такими парнями работать: вечно чувствуешь себя как на иголках.
— Парень он действительно взбалмошный, — согласился Афонин.
— Трудно ребят переделывать, — решительно заявил Скворцов. — С иными возишься, возишься, да и обрадуешься, когда он с завода уйдет. Невмоготу. И тут еще все время вопросы, на которые не сразу ответишь… Недавно на собрании в литейной получил записку. Спрашивает один паренек: правда ли, что при коммунизме не будет ревности?
— Неспроста интересуется. Наверно, у него любовные неприятности?..
— У нас многие на любви помешались…
— А ты в монахи записался?
Скворцов смутился:
— Я выше мещанских предрассудков.
— Странное же у тебя отношение к любви, — пожал плечами Афонин.
Трудные дни настали на Старом механическом, и Афонин за всю неделю только раз смог побывать дома. Жена и дети еще весной уехали из Ленинграда в деревню, да так и задержались до поздней осени из-за болезни старшего сына.
Кира Демьяновна, дальняя родственница жены Афонина, заправляла несложным хозяйством, в будние дни варила щи и кашу, по праздникам пекла блины, ставила на стол бутылку наливки для хозяина и гостей, да и сама была не прочь выпить несколько рюмочек за компанию.
Любила она поговорить, вспоминая свои молодые годы. Хотя и не было детей, а жили с мужем очень хорошо, в полном согласии, вместе работали в знаменитых петербургских оранжереях. Она и теперь к семейным праздникам любила подбирать букеты.