На Петроградской стороне, в белоколонном особняке, построенном великим русским зодчим, помещался научно-исследовательский институт. Пожалуй, излишне приводить длинное название, присвоенное ему ученой коллегией во второй половине восемнадцатого года, когда в пустующих барских особняках наспех размещались только что учрежденные научные институты. В начале двадцатых годов иные из них закрылись, но тот, в котором теперь работала Ася, процветал и поныне. А судя по тому, что на пополнение библиотеки отпустили довольно большие суммы в нынешнем году, можно полагать, что у института и будущее большое.
Каждый раз с волнением входила Ася в эти высокие темные комнаты, где даже в летние дни горел электрический свет. Огромные конусообразные люстры, формой своей напоминавшие островерхие войлочные шапки азиатских всадников, излучали много света, и все-таки в бывших барских хоромах всегда была полутьма.
Десяток дубовых дверей вел из зала в кабинеты руководителей, профессоров, научных сотрудников. На самой большой двустворчатой двери висела медная дощечка, заклеенная листом бумаги. На бумаге угловатыми косыми буквами выведены слова: «Не беспокойте. Здесь работают. До 11 вечера приема нет». Хотя и грязновата бумага, хотя объявление писалось человеком, перо которого разбрызгивало по всему листу чернила, и под словом «нет» расплылась жирная клякса, — никто из институтских служащих не осмелился аккуратно переписать грозные слова, начертанные директором: ничто из того, что он делал, не могло подлежать ни исправлению, ни обсуждению, ни изменению. Никто в институте не называл директора за глаза по имени, отчеству и фамилии. О нем говорили: «Профессор». Хоть много профессоров в Ленинграде, но уж так повелось в институте, что ученое звание как бы безмолвно признавалось принадлежащим по праву только директору. Прочие могли быть просто Степанами Степановичами и Петрами Петровичами, а Дронов один — Профессор с большой буквы.
Кабинет Дронова был воистину святилищем, и каждый сотрудник, которому доводилось войти в высокую комнату с зеркальными окнами, оглядывал с любопытством этот заветный приют необычайно трудолюбивого Профессора.
За нынешний год только однажды удостоилась Ася чести побывать в святилище, да и то лишь на несколько минут, — ей было поручено сверить цитаты в последней работе Профессора.
Впоследствии Ася признавалась мужу, что так растерялась во время беседы с Дроновым, что даже не рассмотрела его как следует.
— Профессор — великий человек, — убежденно говорил Беркутов. — Я еще не встречал ученого с такими разносторонними познаниями. Нет области в истории, философии, языкознании, которую он не знал бы глубоко. А языки… Да он же прирожденный полиглот… Он может за неделю изучить грамматику любого языка… А естествознание, математика… Он и в этих областях имеет фундаментальные познания. Наука еще оценит со временем его замечательные труды…
Так велико было преклонение перед директором, что стоило на любом институтском собрании, в самый разгар горячего спора сказать: «Профессор по данному вопросу думает так…» — и спор немедленно прекращался. Раз Профессор сказал, значит, и спорить не о чем.
Большинство сотрудников преклонялось перед директором, но сам он об этом, должно быть, не знал, так как только изредка встречался с людьми, работавшими под его руководством.
Единственным человеком, которому Дронов поверял свои заветные думы, был Беркутов. Каждое утро Беркутов входил в кабинет директора с толстыми пачками бумаг. Дверь тотчас же закрывалась на ключ, и начиналась беседа, длившаяся иногда по нескольку часов.
Вечером Беркутов вызывал сотрудников и каждому из них сообщал указания Профессора.
Такой распорядок был заведен в институте уже давно.
Годы шли, все больше места занимали на книжных полках библиотек труды Профессора, и Беркутов доверительно сообщал приятелям, что недалеко то время, когда Профессор станет академиком.
На совещаниях в Народном комиссариате просвещения Беркутову не раз приходилось упорно отстаивать предложения Дронова: очень уж неопределенным казался профиль института и слишком разбросанным его тематический план. Но Беркутов и не скрывал того, что план работ института в основном определяется только кругом научных интересов Профессора.
Огромный, лысый, в роговых очках с толстыми стеклами, в черной шелковой шапочке, размахивая руками и вполголоса разговаривая с самим собой, из кабинета вышел Профессор. Ася посторонилась и чуть наклонила голову, но он, не ответив на поклон, прошел мимо, направляясь в библиотеку.
Ася остановилась возле витрины у входа в зал. Что-то важное было вывешено здесь, иначе не стали бы освещать стосвечовой лампочкой раскрашенный фанерный щит.
И верно, под крупными печатными буквами «Доска брака» был приколот кнопками портрет Николая Павловича Шустова.
И фотографию-то, как назло, подобрали из самых плохих — усы старика закручены кверху, а бородка взлохмачена, и шляпа лихо надета набок, словно снимался Шустов нетрезвым.